Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

— Они не напрасные, — чуть резче, чем стоило, ответила я. — Сами увидите.

— Всякое дыхание да хвалит Господа, — медленно проговорил он. — Прово́дишь к Федору Ивановичу? Молитва о здравии болящего никогда лишней не бывает.

Я кивнула и повела его наверх. Мы вошли в спальню. В комнате пахло свежестью от приоткрытой форточки, а не уксусом и потом. Отец Павел подошел к кровати, долго смотрел на ровное, спокойное дыхание отца, затем тихо прочитал молитву, осенив его крестным знамением.

Когда мы вышли от отца, Павел остановился.

— Твой дед, Иван Алексеевич… Иоганн, как звали его до крещения, — вдруг негромко начал священник, глядя не на меня, а куда-то в окно, на залитую солнцем улицу, — был человеком великого упрямства. Редкий немец в наших краях веру отцов менял. А он принял православие всем сердцем. Жил по совести, работал истово. Говорил, что Господь не в словах латинских или греческих, а в том, как человек свой крест несет.

А вот тут воспоминаний Вареньки не хватало, чтобы понять, как мне себя вести. Никогда отец Павел так с ней не говорил. Поэтому что? Поэтому, как обычно, импровизируем.

— Пути Господни неисповедимы, батюшка, — я постаралась вложить в голос максимум почтительности, но выдержала его взгляд. — Когда на кону жизнь отца и дело всей семьи, приходится взрослеть быстрее. Разве не Он дает нам силы в час нужды?

— Неисповедимы, — эхом отозвался отец Павел. — И коли эти силы направлены на то, чтобы родителя сберечь да честное дело от разорения спасти — значит, благословенны они. Храни тебя Бог, дитя. И помни: если крест покажется слишком тяжелым, двери храма всегда открыты.

Это был очень неоднозначный разговор. Священник не стал читать проповеди, хотя почувствовал, что в Вареньке, что перед ним, смирение с микроскопом искать надо. Он просто принял эти изменения как факт и дал возможность подумать.

От угощений отец Павел отказался, но с собой взял. Еще раз перекрестил и ушел.

Проводив священника, я вернулась в комнату папеньки. Он как раз проснулся и немного рассеянно смотрел на меня. Потом, медленно растягивая гласные, произнес: «Аика», — и его правый уголок рта немного дернулся.

Узнал.

Я улыбнулась в ответ и присела на край кровати, стараясь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

— Папенька, — я осторожно взяла его здоровую руку. — Вы только не волнуйтесь. Я хочу, чтобы вы знали: типография работает. Мы с Матвеем, Степаном и Петькой сдали тот крупный заказ купцу Еремееву. Он пока не все выплатил, но я уверена, что потом сверху доплатит и еще закажет.

Отец издал слабый, удивленный звук.

— Да, сдали, — я немного размяла его кисть. — Только я немного похулиганила с текстом. Он, конечно, сначала ругался, что я ему пустое место на листе продаю. Но я убедила его, что столичным офицерам такая верстка придется по вкусу. А еще мы начали печатать лубки: и обычные, и с золотыми пожеланиями. Мы справимся, папенька. Вам нужно только одно — бороться и поправляться. Обещаете?

Его пальцы слабо сжали мою ладонь: он все понимал. А я едва сдерживала слезы.

Про Карла и его подлые действия я решила Фридриху не рассказывать — ему сейчас хорошие эмоции нужны. С дядюшкой я буду разбираться сама.

К вечеру Дуня привела толковую вдовицу, как я и просила. Женщину звали Марфой. Возраста она была неопределенного, но с крепкими руками и покладистым лицом. Я вывела ее в коридор для строгого инструктажа.

— Слушай меня внимательно, Марфа, — начала я чеканить слова. — От твоего ухода зависит, встанет барин или нет. Первое: переворачивать его с боку на бок каждые два часа, днем и ночью. Чтобы никаких пролежней не было.

— Помилуйте, барышня, так ведь тревожить больного… — начала было она.

— Нужно! — жестко оборвала я. — Кожа сгниет — ничем не поможешь. Второе: его левая сторона сейчас не слушается. Твоя задача — растирать ему левую руку и ногу. Разминай мышцы, сгибай и разгибай пальцы, локти, колени. Я покажу как. Кровь должна ходить, а суставы не должны закостенеть.

Марфа часто закивала, поняв, что спорить со мной себе дороже, однако наверняка всерьез думала, что барышня тоже умом двинулась.

— И третье, — я понизила голос. — Постоянно с ним разговаривай. О погоде, о делах. Но стой так, чтобы он всегда видел твое лицо и губы. Ему нужно заново учиться понимать слова и произносить их. Будешь делать все, как сказано — щедро заплачу. Станешь лениться — выгоню без расчета и без рекомендаций. Поняла?

— Все исполню, Варвара Федоровна, как перед Богом клянусь, — перекрестилась сиделка.

Мой второй день этой безумной истории подошел к концу. Я умылась, забралась под тяжелое пуховое одеяло и, свернувшись калачиком, впервые позволила себе заплакать. Потому что пора было принять: это все — по-настоящему.

Глава 6

Абзац

Утро началось с умывания ледяной водой и едва ли удачных попыток скрыть красноту и легкую припухлость глаз. Я даже начинаю жалеть, что я не косметолог или фармацевт — авось бы знала какие прогрессивные методы. А так только льдом.

Нет, я, конечно, попробовала лимфодренажные прыжки. Но из комнаты Фридриха ко мне выглянула обеспокоенная Марфа, и я решила, что лишний повод считать барышню сбрендившей я давать им не буду.

Приличную часть дня мне предстояло пробыть на улице. Конечно, днем порой и было выше нуля, но все равно не май месяц. Поэтому я оделась основательно: поверх плотной сорочки и нижних юбок туго затянула корсет, выбрала теплое шерстяное платье и теплые чулки. Потом еще подумала и надела еще одни. Под юбкой все равно не видно, сколько их там,

Дуня помогла натянуть мне кожаные сапожки и накинула сверху ротонду.

— Принеси мне еще платок, — сказала я кормилице. — Тот, что папа матушке подарил.

— Да как же? Вы же к нему всегда так трепетно… Даже трогать его запрещали, — Дуня сложила руки у груди, как будто я собиралась попрать сами законы мироздания.

— Моль съест — все бережное отношение будет бессмысленным, — строго сказала я. — А там мне теплее будет. Уверена, что и маменька, и папенька бы одобрили.

Кормилица, качая головой, убежала на второй этаж, а я пошла в типографию. Привычный, густой запах бумаги, масла и краски немного подняли мне настроение и дух.