Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

— Ты можешь подчиниться добровольно, — продолжает она. — Снять камень, под которым прячешь свои чувства. Склонить голову и сохранить себе жизнь. Мертвый король вызовет только новую войну и новые жертвы. Живой — сможет отдать приказы, необходимые мне. Все станет проще. Для твоих же людей. Для Веларрона. Для тех, кто еще приползет сюда из других королевств, решив, что сможет вмешаться, пока у вас тут красиво рушится старый мир.

Она переводит взгляд в сторону высоких окон, где разгорается рассвет.

— И они сунутся. — Она возвращает внимание ко мне. — Элмор. Терион. Ксария. Все, кто услышит, что Веларрон пошатнулся, а эриды вышли из тени. Кто-то придет торговаться. Кто-то — спасать вас. Кто-то — резать нас, пока мы заняты закреплением власти. И поэтому мне нужен ты живой. Это сбережет много крови.

Я смотрю на нее, удерживая лицо неподвижным, хотя внутри уже быстро перебираю то немногое, что у меня есть на руках. Послание я уже разослал, отправив гонцов в Элмор, Ксарию и Антарис, но ни один из них еще не вернулся с обратной вестью. И все же Мирель нужно остановить или хотя бы заставить насторожиться. Она пугается мысли об ополчении других государств, поэтому я могу использовать ее же страх против нее.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Поздно, Мирель, — говорю я ровно. — Они уже идут сюда.

Она щурится.

— Кто?

— Элмор и Ксария получили вести. И не только они, — произношу я, глядя ей прямо в глаза. — Пока ты ломала город, мои гонцы разослали вести. Ты рассчитывала взять ослабевший после войны Веларрон быстро, до того как кто-то поймет, что здесь происходит. Не успела.

Мирель смотрит на меня не мигая. В глазах у нее по-прежнему лед, но теперь в этом льду появляется трещина, по которой пробегают едва уловимые тени сомнения.

— Ты лжешь.

Я даже не улыбаюсь.

— Ты сама только что сказала, что сюда полезут другие государства. Так вот, они уже полезли. Если ты сейчас дожмешь Веларрон, то встретишь не покорный город, а новую войну. Не только с нами. С теми, кто придет следом. Тебе хватило твоей армии, чтобы задавить Веларрон сейчас, — добавляю уже жестче. — Хватило только потому, что мы ослабли после войны с Терионом и Вороньей хвори. Ты ударила вовремя, и это сработало. Я это признаю.

Мирель слушает, не перебивая, сузив глаза.

— Но Альверонд — не Веларрон, — уверенно говорю дальше. — У тебя не хватит эридов, чтобы подчинить весь Альверонд. Один город ты еще можешь сломать. Два — может быть, если повезет. Но весь Альверонд ты не удержишь. Особенно если остальные королевства увидят, что ты начала брать человеческие троны.

Мирель склоняет голову, изучая меня с той опасной внимательностью, с какой обычно смотрят на клинок перед тем, как решить, брать его в руку или сломать о колено.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, будто у тебя хватило времени разослать вести так далеко, пока мой народ уже входил в твой замок?

— Да, именно так. И у тебя все еще есть возможность передумать, Мирель. Остановиться сейчас. Отказаться от этой затеи с порабощением людей. Ты уже показала силу. Этого достаточно, чтобы тебя услышали. Но, если ты пойдешь дальше и начнешь брать короны, ломать королей и ставить людей на колени, все, что ты строишь, сразу превратится не в новый порядок, а в одну большую войну против тебя.

Вижу, как мои слова все-таки находят в ней уязвимое место. Холодный взгляд Мирель медленно опускается в пол, начиная что-то просчитывать внутри себя. Ее пальцы, до этого спокойно лежавшие вдоль складки белой ткани, сжимаются, собирая материю в кулак, потом так же медленно разжимаются, разглаживая ее обратно с раздражающей аккуратностью.

— И ты ведь не глупа, Мирель, — продолжаю, не давая этой паузе остыть. — Ты понимаешь, в чем разница между властью и захватом. Захватить город можно. Напугать соседей можно. Но заставить весь Альверонд жить по твоей воле ты не сможешь. Не с тем количеством эридов, которое у тебя есть.

— Это все из-за вас, — произносит Мирель и в ее спокойном голосе вдруг проступает усталость, слишком старая для одного века. — Из-за людей. Из-за вашего страха, вашей жадности, вашей привычки брать все, что кажется полезным.

Я коротко киваю.

— Знаю, Мирель. Знаю. Именно поэтому я пришел сюда не драться с тобой. Ты хочешь новый порядок, где эриды правят, а я хочу порядок, в котором вас признают равными нам.

Мирель уводит взгляд в сторону. Я вижу, как в ней что-то дергается, хотя внешне она почти не меняется. Будто одна часть ее хочет хотя бы на миг поверить мне, а другая тут же тянет назад. Слишком много раз ее народ ломали, подчиняли, использовали, и теперь сама мысль о том, что человек может говорить это всерьез, вызывает в ней не только интерес, но и страх снова оказаться обманутой.

Она смотрит на меня дольше прежнего, потом чуть щурится.

— И ты правда веришь, что такое возможно? — спрашивает она спокойно, но в голосе уже нет прежней уверенности. — Эриды нуждаются в ваших чувствах как в пище. Нельзя делать равными тех, кто стоит выше другого в пищевой цепи.

Я коротко киваю.

— Возможно, — отвечаю я. — Эриды не всегда были такими. Когда-то вы не нуждались в нашем имфирионе. Жили без этой зависимости. Просто однажды появились люди и искалечили ваш народ, подменив вашу природу своей выгодой. И теперь мы обязаны сделать все, чтобы вернуть вам то, что у вас отняли. Чтобы вы могли жить так, как жили прежде.

На последних словах Эзар делает резкое, неестественное для него движение.

— Откуда ты это знаешь? — порывисто спрашивает он.

— Мы перевели книгу, которую вы нашли в Луциоре.

На лице Эзара проступает потрясение. Он делает шаг, наконец отрываясь с места и глядя на меня так, будто готов вытащить ответ любой ценой.

— Что за книга? Откуда она у вас?

— Элария принесла ее и рассказала обо всем. Всю правду о Золотом веке. А из дневника мы узнали, как ваш народ жил до этого, без зависимости от человеческого имфириона.

Эзар рывком поворачивается к Мирель. В его лице появляется настоящая злость — впервые за все время, что я его вижу.

— Ты говорила, что Элария осталась в