Охота на Зло - Гай Уолтерс

По странному совпадению, свойственному литературному жанру "фантастика", Дачи до поступления на дипломатическую службу был стоматологом и патологоанатомом. Заинтригованный подготовленными OSI переводами на английский некоторых автобиографических произведений Менгеле, Дачи заметил, что тот для лечения корневых каналов зубов обращался к "доктору Гаме в Саме". Поначалу полиция не смогла найти доктора Гаму, но Дачи предположил, что город "Сама" это на самом деле пригород Сан-Паулу Санто-Амаро. Вместе со своим заместителем, Фредом Капланом, Дачи просмотрел телефонный справочник и обнаружил в нём "доктора Херси Гонзага Гама Анджело". Дачи посетил доктора и выяснил, что тот не только специализируется на лечении корневых каналов, но в 1978 году лечил некоего "Педро Хохбихлера", указавшего свой адрес как 5555 Алваренга Роуд. Поскольку адрес совпадал с адресом последнего убежища Менгеле, а псевдоним был одним из тех, которые он использовал, не оставалось сомнений в том, кого лечил доктор Гама. Гама рассказал американцам, что направившим пациента к нему дантистом был доктор Касумаса Тутия, и когда Дачи посетил и его, он узнал, что Тутия сохранил рентгеновские снимки. "Когда он выложил эти снимки на стол, это было как выигрыш в лотерею, — сказал Дачи. — За сорок лет никто так и не нашёл ни одного рентгеновского снимка Менгеле. Мы же отыскали человека, у которого их было восемь"[1604]. В ноябре 1986 года группа экспертов-криминалистов опубликовала новый отчёт, в котором теперь с уверенностью заявляла о смерти Менгеле.

Тем не менее, для некоторых мысль о том, что Менгеле избежал правосудия, была невыносима. К началу 1989 года Симон Визенталь снова стал скептиком и выразил "серьёзные сомнения" в том, что Менгеле действительно мёртв[1605]. Даже в апреле 1992 года, когда группа британских ученых во главе с доктором Алеком Джеффрисом успешно сопоставила ДНК, скелета с кладбища Эмбу, с ДНК Рольфа Менгеле, Визенталь продолжал питать сомнения[1606]. Но помимо воображения Визенталя, Менгеле существовал и в мире популярной культуры. Всего через месяц после того, как прокуратура Франкфурта объявила о результатах расследования доктора Джеффриса, Американский еврейский театр на Манхэттене поставил пьесу Чарли Шульмана Ангел смерти — чёрную комедию, в которой Йозеф Менгеле стал певцом в кабаре "Club Führer" в Парагвае. В исполнении Даниэля фон Баргена этот Менгеле исполнял на немецком версии песен Френка Синатры My Way и Элвиса Пресли In the Ghetto. Возможно, это была мрачно-комичная и абсурдная пьеса, но в некотором смысле она была не менее абсурдной, чем реальная история Менгеле.

Когда днём 11 мая 1987 года Клаус Барбье был доставлен в зал Лионского дворца правосудия, он, казалось, улыбался[1607]. Его почти элегантный вид, тёмно-синий костюм, светло-голубая рубашка и темно-синий галстук,  был несколько подпорчен наличием наручников, которые сняли только тогда, когда он сел на стул, специально проверенный на наличие взрывчатых веществ. Более тысячи человек набилось в специально подготовленный зал суда. Когда "Лионский мясник" занял своё место, сотни людей вытянули шеи, чтобы увидеть человека, терроризировавшего их город более четырёх десятилетий назад. После того как Барбье сел, к нему подошел его 62-летний адвокат Жак Вержес, и между ними произошел разговор, который вызвал улыбки у обоих. Из всех адвокатов Франции Вержес был пожалуй единственным, кто мог бы использовать этот процесс как средство продвижения своих политических убеждений. Маоист и анархист, считавшийся близким другом лидера "красных кхмеров" Пол Пота, адвокат таких одиозных фигур, как Карлос Шакал (Ильич Рамирес Санчес), Вержес заслужил свою печально известную репутацию, когда взялся защищать обвиняемых в терроризме членов алжирского Фронта национального освобождения, и использовал предоставленную судом трибуну для обличения того, что он считал лицемерием французского колониализма. В основе подхода Вержеса к организации защиты клиентов лежала его философская позиция, согласно которой преступность и насилие являются законными политическими инструментами. "Преступление способствует развитию общества, — говорил он. — Когда я защищал алжирцев, совершавших теракты на улицах Парижа, их считали убийцами и поджигателями. Но сегодня я не могу не заметить, что когда представители алжирского правительства приезжают во Францию, им оказывают самый радушный приём"[1608]. Для Вержеса зал суда в Лионе представлял собой самую публичную сцену в мире, и он был полон решимости максимально использовать возможность, которую предоставляла такая большая аудитория. Для Вержеса было маловажно, виновен Барбье или нет, поскольку тактика адвоката заключалась не в том, чтобы организовать защиту в традиционном смысле, а скорее в том, чтобы показать миру, что в каждой стране есть свои Клаусы Барбье, что делало лицемерием преследование только одного его. "Я сказал ему: Я не считаю, что вы невиновны, — вспоминал Вержес. — И дело не в том, что вы монстр, каким вас считают. Вы трагическая фигура нашего времени, ничем не лучше и не хуже американского офицеров сжигающего напалмом мирных жителей во Вьетнаме. Вы ничем не отличаетесь от русского офицера в Кабуле или некоторых французских офицеров в Алжире"[1609].

Вержесу противостояла команда из 39 адвокатов, представлявших жертв гестапо. Среди них был Серж Кларсфельд, во время суда предъявивший телеграмму Барбье от апреля 1944 года, свидетельствующую о его личном участии в депортации еврейских детей из Изьё. В какой-то момент, когда Вержес держал в руках хрупкий документ, Кларсфельд потерял самообладание и вскочил со своего места, чтобы сказать судьям, что адвокату Барбье не следует разрешать брать телеграмму в руки из-за опасения, что он может повредить или каким-либо образом её изменить[1610]. Но Вержес просто объявил документ подделкой, так же, как и весь судебный процесс. "Этот суд — огромная афера, — сказал он. — Это огромная ошибка"[1611]. Вержес также возмутил большую часть Франции, заявив, что депортация из Изьё не была результатом нацистской политики. "Как и любой другой француз, живущий во Франции, — заявил он, — мы знаем, что судьба еврейских детей на самом деле интересовала французские политические власти. Потому что, и вы, члены суда, это знаете, предложение о депортации еврейских детей было предложено тогдашним французским правительством". Несмотря на столь презрительное отношение к процессу, Вержес проявил достаточно такта, чтобы позволить свидетелям говорить без перерыва. Одно из самых трогательных показаний прозвучало от Симоны Лагранж, которая подверглась пыткам со стороны Барбье и вместе со своей семьей была отправлена в Освенцим, а позже вынуждена была наблюдать за расстрелом своего отца. С мокрым от слез лицом Лагранж сказала суду: "Барбье не стрелял ему в голову, но именно Барбье отправил нас туда". На предварительном слушании Лагранж фактически встретилась с Барбье лицом к лицу и спросила его, узнает ли он её. "Когда ты провёл в тюрьме семь месяцев, — ответил Барбье, — всегда приятно видеть привлекательную женщину". Лагранж сказала своему бывшему мучителю, что это замечание было оскорбительным, но бессердечность в Барбье глубоко укоренена. "Проблема в том, — ответил он, — что вы не умеете воспринимать шутки"[1613]. В своём заключительном