Акимбеков С. Казахстан в Российской империи - Султан Акимбеков

было связано с характером внешнего управления казахским населением. Отсюда в какой-то мере возникали патронажные отношения государства в России с казахами-кочевниками, которые могли быть в том числе связаны и с цивилизационной миссией. Однако возникал вопрос о понимании российской администрацией интересов зависимого населения. Например, если последняя полагала, что у тех или иных казахов-кочевников есть излишки земли, то закон позволял ей использовать их по своему разумению.

Таким образом, появившийся в Степном положении тезис о необходимости «не стеснять местное население» в конечном итоге стал формальной, ни к чему не обязывающей оговоркой. В то время как объявление всех степных земель государственными и положение о поступлении «излишков» в министерство государственного имущества являлось юридической реальностью. Кроме того, государственные чиновники, которые готовили Степное положение, не могли представить себе той огромной потребности в земле, которая возникнет в недалёком будущем у большого количества крестьян-переселенцев из европейской России.

Хотя здесь надо отметить, что даже закрепление тем или иным образом земельной собственности за казахским населением всё равно не помогло бы в случае возникновения у российского государства серьёзных потребностей в земле. Например, весьма показательна была ситуация у башкир, которые раньше казахов столкнулись с государственной политикой в отношении принадлежащих им земель. «Большая часть пермских и уральских казённых заводов устроена на землях, забранных у башкирцев или купленных у них за бесценок. Таких заводских дач считается около 1 млн. десятин; одна из них Кыштымская, в 150 тыс. десятин была куплена у башкирцев в 1756 году за 150 рублей. Такими же способами, правдой или неправдой, приобретены в конце прошлого столетия и владельческие земли, по ценам баснословно дешёвым. Вследствие безграмотности продавцов и предумышленной неопределённости купчих крепостей»[595]. Подобная ситуация в целом была характерна для европейской политики на территориях с отсутствием традиции юридической практики оформления прав землепользования, например, в Северной Америке, Африке. Даже если права местного населения признавались, всегда была возможность выкупить земли за бесценок.

В любом случае в рамках внешнего управления казахскими территориями в Российской империи именно её государственные институты определяли правила игры. В Степном положении 1891 года их представители заложили возможность изъятия земли у казахского населения в случае возникновения такой необходимости. Условно говоря, земли в степи были зарезервированы под вероятные будущие потребности российского государства. В связи с тем, что характер этих потребностей был вполне понятен, он был связан с очевидной приоритетностью решения земельного вопроса для России, то вопрос о государственном статусе земли был ключевым в Степном положении. Все остальные моменты носили вспомогательный характер.

Кроме того, в целом данный документ де-факто способствовал консервации состояния традиционного казахского общества. Он не предполагал какой-либо его модернизации или каких-либо изменений. Собственно, это в том числе и отражало общую линию государственной политики империи на консервацию ситуации на казахских территориях. Все перемены, которые можно назвать в том числе и модернизацией, по большому счёту происходили на периферии традиционного казахского общества. Они определялись тем косвенным влиянием, которое происходило в связи с постепенным расширением российского присутствия в Казахской степи. Естественно, что ярмарки, населённые пункты, дороги, включая железнодорожное строительство, отдельные учебные заведения не могли не оказывать системного влияния на казахское общество, они косвенным образом вовлекали его в новые процессы. Однако это не являлось процессом модернизации традиционного образа жизни. И этим ситуация на зависимых территориях Российской империи кардинально отличалась от положения дел в соседней с российской Средней Азией Британской Индии.

В целом британцы создавали институциональную базу для модернизации в среде местного населения. В то время как в Российской империи консервировали ситуацию. Если согласиться с таким предположением, тогда вполне логичным является итоговое утверждение военного управления в Степном крае, которое было принято согласно Временному положению 1868 года и утверждено по Степному положению 1891 года. Областями здесь управляли военные губернаторы. Это имело значение, в том числе в контексте предстоящего массового крестьянского переселения из европейской России. Но военное правление казахским населением по своей сути являлось характерной чертой внешнего управления. Хотя казахские земли и стали внутренней провинцией Российской империи, они всё ещё управлялись как внешняя территория.

При всей внешней привлекательности идеи невмешательства в традиционный образ жизни кочевого казахского общества, обычно именно в таком русле этот вопрос рассматривается сторонниками традиционалистского подхода, тем не менее потенциально это представляло большую проблему. Потому что в конце XIX века вопрос о земле на ближайшую перспективу мог поставить казахское общество в сложную ситуацию. При консервации традиционного образа жизни и общем отказе от модернизации земля в Казахской степи становилась легкодоступной для её изъятия в интересах русских крестьян-переселенцев. Естественно, что в случае модернизации и создания институтов, в том числе системы землепользования, подобным тем, которые возникали в Британской Индии, это стало бы значительно более сложной задачей.

В целом очевидно, что задача модернизации традиционных обществ и тем более создания институтов, которые могли бы помешать решению главного — земельного вопроса, в Российской империи в конце XIX — начале XX веков не ставилась. Например, военный министр А. Ридигер в 1906 году подчёркивал, что «русская колонизация всегда была одним из важнейших вопросов «окраинной политики» и если бы не соображения «общего гуманитарного свойства» этот вопрос был решён давно и просто»[596]. Собственно, консервация общей ситуации и позволяла империи сохранить свободу манёвра в вопросе изъятия земли. В этом смысле сохранение традиционного образа жизни кочевого казахского населения как раз и обеспечивало условия для более простого решения этого вопроса.

Характерно, что в «Новой имперской истории Северной Евразии» проводилась параллель между земельной политикой в Российской империи и США. В начале XIX века правительство США признавало земли индейцев объектом «туземного права собственности», частные лица не имели права приобретать земли и селиться на них. В 1871 году конгресс принял «Акт индейского ассигнования», согласно которому все индейцы признавались частными лицами, а земельные сделки переходили из области международного права между США и индейскими племенами в частноправовую плоскость. В марте 1889 года президент Говер Кливленд подписал акт об открытии индейских земель для колонизации[597].

Авторы указанной работы вполне отдавали себе отчёт в разнице между индейцами Северной Америки и населением российской части Азии. «Разумеется, оседлое и кочевое население Туркестана и Степного края мало походило на коренных американцев по своему юридическому статусу и социальной организации. Вероятно, не было прямой связи между законом, подписанным президентом Кливлендом в марте 1889 года, и российским «переселенческим законом» июля 1889 года. Однако пример США позволяет понять, что подобно отказу признавать «индейские нации» актом 1871 года, Положение об управлении Туркестанским краем 1886