Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

претендующие на исполнение властных полномочий в интересах прежде всего победившей в конфликте стороны, действующие либо наряду с официальными структурами власти, либо в противовес им. Неудивительно, что особенно в последний год существования СССР центральная власть постоянно металась между стремлением навести конституционный порядок и необходимостью применения в этих целях насилия, что неизбежно вызывало обвинения в «антидемократизме», расхождении с провозглашенными ею же принципами. Но поскольку государственная власть отказывается от применения законного насилия, оно перемещается на уровень общества и общественных структур, т. е. действительно «демократизируется» в плохом смысле этого слова. Как результат — рост преступных посягательств в стране.

В своих мемуарах «Жизнь и реформы» М. С. Горбачев писал: «Речь шла не о революции, а именно о совершенствовании системы (выделено М. Г.). Тогда мы верили в такую возможность. Так истосковались по свободе, что думали: дай только обществу приток кислорода — оно воспрянет. И саму свободу толковали широко, включая действительную, а не декларативную передачу земли крестьянам и фабрик рабочим, простор предпринимательству, изменение инвестиционной и структурной политики, приоритетное развитие социальной сферы. Давали себе отчет — хотя еще не слишком конкретно формулировали эту мысль — о необходимости демократизации общества и государства, развития народного самоуправления»[98]. Заявить подобное на XXVII съезде КПСС М. Горбачев, естественно, не мог. Ибо это означало бы провозглашение программы реставрации капитализма не в 1990 г., а уже в 1986-м. Поэтому, как пишет он в своих мемуарах, «употребляя одни и те же слова, мы говорили о разных вещах»[99].

В контексте эпохи конца 1980-х гг. в самих идеях «земля — крестьянам» (возрождение мелкобуржуазного эсеровского лозунга) и «фабрики — рабочим» (анархо-синдикализм) ничего коммунистического не было. Но фактически именно эта программа легла в основу политики перестройки, которая привела к возрождению на рубеже 1980–1990-х гг. многоукладности в экономике и социально-классовому расслоению общества[100]. Социальными последствиями анархо-синдикалистской политики явились мелкобуржуазная стихия (рост экономических преступлений, спекуляции и т. д.), количественный и качественный рост криминальной теневой необуржуазии, раздробление по профессиональному, отраслевому, цеховому признакам, а в союзных республиках — и по национальному, а также по уровню доходов различных отрядов рабочего класса.

Анархо-синдикализм в политике отрицает руководящую роль коммунистической партии — партии рабочего класса — в социалистическом строительстве и классовый характер института государства, противополагает ему «самоуправленческие» предприятия, общины, союзы, открытые для свободной коммерческой деятельности. Уповает на стихию «всенародного движения», «демократии до конца».

В условиях острейшего системного кризиса, потери управляемости власти совершают поворот к «рыночной экономике» с легализацией частной собственности. Однако такой переход осуществим, если класс, кровно в нем заинтересованный, имеет достаточно сил и средств, чтобы устранить существующую политическую систему, завоевать политическое господство. Поэтому дальнейшее развитие социально-экономических процессов всецело зависело от исхода разворачивающейся политической борьбы.

Вместе с тем сторонники реставрации капиталистического строя вовсе не спешили покидать ряды руководящих структур советской системы. Как пишет историк М. Г. Суслов, «увидев готовность основной массы граждан на радикальные перемены в обществе, в том числе и в отношениях собственности, номенклатурные верхи раньше других почувствовали неизбежность проведения приватизации и стали принимать меры к тому, чтобы процесс приватизации направлялся и контролировался ими и чтобы результаты этого были в желаемом для них направлении. Для этого им надо было сохранить существующую советскую систему, в которую они были уже вписаны. Только сохранение советской системы могло им гарантировать контроль над грядущими переменами и, прежде всего, над гигантским переделом общенародной собственности. Проведенная при их участии и под их контролем приватизация стала бы гарантией сохранения и укрепления их власти и положения в обществе»[101].

Среди представителей номенклатуры менее всего наблюдался отток из правящей партии вплоть до ее запрещения. Наоборот, в условиях стремительных перемен партийные органы становились важными каналами продвижения наверх, возможностью не потеряться в водовороте нарастающего кризиса. Тем более в ходе перестройки в той мере, в какой партия утрачивала традиционные рычаги власти, работники партийных аппаратов получили возможность сначала совмещать партийную деятельность с административной, а затем окончательно пересаживаться в советский аппарат. Это позволило многим если не сделать стремительные политические карьеры, то во всяком случае удержаться на плаву, а позднее включиться в процессы приватизации.

Последний, ХХVIII съезд КПСС очень четко обозначил эту траекторию. Согласно данным мандатной комиссии, на съезд было избрано 4683 делегата. Из них свыше 40 % — партийные работники (в том числе четверть — секретари первичных партийных организаций), около 17 % — хозяйственные руководители различных отраслей народного хозяйства. Почти 60 % делегатов являлись народными депутатами и только 17 % — рабочие и колхозники. Социологическая группа, основу которой составили сотрудники Центра социологических исследований Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС, провела пять опросов делегатов и два всесоюзных опроса населения. Подавляющее большинство опрошенных высказались за допущение частного сектора, причем 11 % — за то, что он должен преобладать[102]. Как видим, есть четкое совпадение данной позиции с социально-классовым составом делегатов съезда.

По данным исследований российских социологов, в 1993 г. 61 % новых предпринимателей, относящихся к группе бизнес-элиты (предпринимательская верхушка), ранее работали в органах власти (из них на партийной работе — 13 %, на комсомольской — 37 %, в исполкомах Советов народных депутатов — 4,3 %, на номенклатурных должностях в министерствах и ведомствах — 37 %, в других органах власти — 8,6 %). Характерно, что даже среди тех 39 % предпринимателей, которые никогда не работали в органах власти, многие были выходцами из номенклатурных семей (у 36,8 % отцы являлись номенклатурными работниками, а у 18 % — матери)[103].

Уже в 1989 г. начали создаваться первые бизнес-ассоциации, демонстрировавшие определенный уровень самоорганизации нового социального класса, стало заметно их желание участвовать в политическом процессе. «Процесс институционализации политического влияния бизнеса, — пишет социолог О. Крыштановская, — сразу был разделен: независимо друг от друга создавались как ассоциации стихийных бизнесменов, так и ассоциации, представляющие интересы номенклатурного бизнеса. К структурам первого типа относились Союз кооператоров, Союз риэлторов, Партия народного капитала и т. п. У истоков организаций второго типа стояли „отцы номенклатурной экономики“ — Константин Затулин (бывший работник ЦК ВЛКСМ, автор идеи ЦНТТМ[104], МЖК[105] и МЦ[106]), Аркадий Вольский (бывший работник ЦК КПСС), Сергей Егоров (бывший работник ЦК КПСС и глава Госбанка России в 1973–1987 гг.)»[107].

Таким образом, партия содействовала первоначальной самоорганизации предпринимательского класса, основу которого в тех условиях, пока не началась масштабная приватизация фабрик и заводов, составлял директорский корпус. Многие номенклатурные работники партаппаратов (как бывшие, так и настоящие) входили в органы управления возникающих отраслевых, корпоративных объединений, роль которых после провозглашения курса на создание рыночной экономики объективно возрастала.

Первый легальный советский миллионер, член КПСС А. Тарасов легко