Цена разрушения - Адам Туз

окружала территорию Польши, что практически гарантировало успех. Мысль о войне с Великобританией и Францией по-прежнему беспокоила немцев. Кроме того, в Германии никто практически не имел понятия о том, каким образом она сможет выиграть войну на западе. Если бы французы предприняли решительное наступление в Западной Германии, пока основная часть вермахта и люфтваффе находилась бы в Польше, это вполне могло бы привести к катастрофе. Однако Германия уже не была беззащитной. Сосредоточив свои основные силы на востоке, вермахт имел возможность оборонять западную границу по крайней мере 11 дивизиями первого эшелона — а не 5 дивизиями, как в 1938 г. Более того, благодаря усилиям Тодта «ворота» в Рейнскую область между Рейном и Мозелем отныне были хорошо укреплены[958]. Западный вал, который в сентябре 1938 г. немногим отличался от строительной площадки, теперь представлял собой обширную оборонительную систему, оснащённую 11.283 бункерами и орудийными площадками. Численность воздушной армии приближалась к 4 тыс. самолётам первого эшелона. А так как люфтваффе в 1936 г. начали переоснащение, то среди немецких боевых самолётов и не было устаревших моделей. Более того, Schnellplan Крауха позволил Германии начиная с лета 1938 г. более чем в достаточных количествах снабжать свои войска взрывчаткой, порохом, а при необходимости и отравляющими газами.

Короче говоря, осенью 1939 г. можно было обосновать необходимость войны исходя из одной лишь динамики производства оружия и боеприпасов. Если война была неизбежна — а Гитлер явно считал именно так, — то вермахт вряд ли мог что-то выиграть, выжидая[959]. И Гитлер в ряде случаев, несомненно, исходил именно из этой логики. Оправдывая своё решение напасть на Польшу вне зависимости от связанного с этим риска, Гитлер недвусмысленно ссылался на экономические обстоятельства. В историю вошло его выступление 22 августа 1939 г. в Берхтесгадене перед военным руководством страны. Он подчёркивал: «Терять нам нечего, а получить мы можем всё. Из-за препятствий, с которыми мы столкнулись, экономическая ситуация позволит нам продержаться всего несколько лет. Геринг может это подтвердить. Мы должны действовать». Согласно другому изложению этой же речи, Гитлер менее лицеприятно высказался в адрес Геринга: «Четырёхлетний план провален и с нами будет покончено, если мы не одержим победу в грядущей войне»[960]. По воспоминаниям Альберта Шпеера, в 1939 г. ежедневно встречавшегося с Гитлером, тот аргументировал необходимость войны, исходя непосредственно из динамики гонки вооружений. Гитлер, судя по всему, полагал, что начиная с 1940 г. «преимущество» Германии «станет сокращаться». «Однако следует отметить, что во всех областях мы располагаем современным оружием, а у противной стороны имеется лишь устаревшее»[961]. Как мы увидим, после того, как война разразилась, Гитлер ещё более недвусмысленно утверждал, что ему якобы приходилось действовать в условиях нехватки времени, и объявлял своё решение о начале войны сознательным выбором в пользу превентивного удара по формирующейся вражеской коалиции. В начале марта 1940 г. он поразительно откровенно писал Муссолини: «С момента учреждения воинского призыва в Англии [это произошло весной 1939 г.] было совершенно ясно, что руководящие лица в британском правительстве уже приняли решение о новой войне против тоталитарных государств». Цели этих теневых «кругов» были самыми широкими — «тотальными», как выразился Гитлер. По сути, речь шла «не более не менее», «чем об уничтожении [Beseitigung] тех режимов», — в первую очередь Германии и Италии, — «которые по своей сути представляют собой угрозу для этих феодально-реакционных плутократий». Эта угроза уничтожения почти совсем не оставляла Гитлеру времени.

В свете стремления Великобритании к наращиванию вооружений, а также учитывая намерение Англии мобилизовать всех мыслимых союзников <…> мне представляется, что я в конце концов был прав <…> немедленно нанеся контрудар [«Abwehr»], даже рискуя на два или на три года приблизить войну, замышлявшуюся западными державами. В конце концов, дуче, насколько бы улучшилась наша оснащённость за два или за три года? Если речь идёт о вермахте, то в свете ускоренного перевооружения Англии серьёзный сдвиг соотношения сил в нашу пользу едва ли был реален. А относительно востока ситуация могла бы только ухудшиться[962].

Учитывая серьёзный провал, постигший производство оружия и боеприпасов в Германии летом 1939 г. и впервые в полной мере освещённый в данной главе, доводы, которыми Гитлер объяснял своё решение начать войну, заслуживают того, чтобы их рассматривали серьёзно, а не отмахивались от них как от «полуправды» и оправданий, сделанных задним числом[963]. Гитлер был вполне осведомлён о том, в каком состоянии находится в Германии производство вооружений. И по сути он был прав, считая, что Германия подошла к черте, после которой продолжение мирной гонки вооружений ей почти ничего не даст. Это со всей очевидностью вытекало и из представленного Томасом широкого анализа макроэкономики гонки вооружений, и из сравнения данных по выпуску боевых самолётов. В 1939 г. Великобритания и Франция наконец начали догонять люфтваффе. Если война, как полагал Гитлер, была неизбежна, то в рамках его собственной «безумной логики» он действительно был заинтересован в нанесении удара при первой благоприятной возможности. И такую возможность летом 1939 г. ему дало неожиданное достижение немецкой дипломатии.

IV

По мере того как ситуация в Центральной и Западной Европе всё сильнее поляризовалась, всё более решающее стратегическое значение приобретали окраинные державы. Германии не удалось сделать Польшу своим союзником. Не сумел Гитлер и нейтрализовать британские и французские гарантии. С другой стороны, к августу 1939 г. Гитлер и Риббентроп раскололи трансконтинентальную коалицию, которая представляла возможную угрозу для Третьего рейха после оккупации Праги.

Первыми дрогнули Соединённые Штаты. После Мюнхена Рузвельт все более недвусмысленно выступал против гитлеровского экспансионизма. Однако принципиальный вопрос заключался в том, был ли способен президент сколотить в США внутреннюю коалицию, необходимую для поддержки его все более воинственной позиции. Европа приближалась к войне, но принятый в 1937 г. крайне ограничивающий возможности президента Закон о нейтралитете всё ещё оставался в силе. После оккупации Праги в конгрессе предпринимались попытки снять часть ограничений с тем, чтобы участники военных действий могли покупать у Америки оружие по принципу «плати и забирай»[964]. Но к началу лета эти попытки были блокированы изоляционистским меньшинством и в палате представителей, и в сенате. 18 июля Рузвельт был вынужден отказаться от своих намерений до следующей сессии конгресса. В Париже и Лондоне это вызвало уныние. Профашистская печать ликовала. Американские обещания оказались пустыми словами[965]. Ультраправая организация LActionfrancaise саркастически писала: «Америка с нами! Сто двадцать миллионов свободных граждан Соединённых Штатов горят желанием помочь нашим солдатам!»[966]. Ситуация, сложившаяся