Amor. Автобиографический роман - Анастасия Ивановна Цветаева

– Когда придёт Мориц?

Нику трясёт дрожь.

Они сиротливо садятся за свои столы. Почему-то ни Худого нет, ни Виктора. И в конторе их не видать.

Так как Ника вышла зачем-то в тамбур, ей вслед:

– Дура! Интеллигентка! Не поняла, что я ей… а ну её к шуту! Да меня и без неё Мориц не пустит! Куда ему без меня?

На часах десять. На часах одиннадцать. На часах двенадцать. На часах – час. Два, три… Нике за эти часы, – годы. Много раз она душевно расставалась с Морицем – и много раз оставалась с ним. Она говорила ему всё, чего нельзя говорить, она брала слова назад и говорила другие. Сейчас она так поглощена, так измучена вопросом своей переброски.

– Не дура, а формальная идиотка! – говорит себе Толстяк, проходя. Но какое-то неудовлетворение ощущается в этих словах, что-то не то сказал, не так говорят! С детства было так с ним – подражая старшим, упускал что-то немножечко! И оно мучило его – как когда вспоминаешь, не ухватить за хвост! В другое время он бы плюнул на это, сейчас – не мог. Вынужденное безделье совало его в эту тоску, её умножая.

– Не дураки, а формальные идиоты! – сказал он тоже вслух, во множественном числе, проходя мимо Ники – в какой-то неясной, слабой надежде.

– Кто форменные идиоты? – спросила Ника рассеянно, отрываясь от нормативника.

– Во, во! Форменные, я вам говорю, – возликовал Толстяк, как ребёнок, и в этом маленьком, но невероятном, нежданном спасительном чуде, что она, не слыша его ошибки, произнесла слово – как его все говорят, – он всем своим ленивым существом, больше всего ненавидевшим перемены, понял, что всё хорошо будет! Уладится! Раз такое случилось, в первый раз за всю жизнь – что его мучения – прекратились.

«На то она и интеллигентка…» – сказал себе, и вновь, проходя мимо Ники: – Не переживайте! И – бросьте работу. Мориц – уладит, я вам говорю!

Она кивает ему, но работает и работает. Может быть, это – последняя ласка Морицу…

Заплывают глаза. Капает на цифры. Цифры – Морицевы! Она бережно вытирает бумагу. Её жизнь обрезана как ножом. Четыре часа, пять часов, шесть часов. Солнце заходит. Когда стемнело – она так измучена, что не может понять, что она скажет Морицу?

…То простое, чего ждём, чего не можем дождаться, – невероятно в момент появления. Отняв нацело силы, оно взамен подаёт себя почти как фантасмагорию.

Мориц входит, как всегда, бодро, широко распахнув дверь. (Знает или не знает? …Он проходит туда, где сидят Толстяк и Виктор, с порога сообщая последние новости.)

Ника затаила дыхание. Его перебивают, рассказывают.

– Да, – говорит он, – я слышал. Думаю, что уладится. Сокращение идёт по линии… А, Матвей, холодной водички! Пить хочется! Вообразите, уже пыль кое-где! Совсем сухо. Насчёт бюро я имею кое-какие виды. Попытаемся отстоять…

Ника сидит, ослабев от горя и счастья – сразу. Как будто много выпила вина! Всё, что ещё живое в ней, сжалось в ком восхищенья перед человеком. А она-то думала, допускала – что он так легко отдаёт «своих людей»! «Своих»! Она – его человек?..

Входит прораб. Он за Морицем. Что-то случилось. Мориц проходит по комнате быстро, однако бросив в её сторону зоркий, мгновенно что-то учетший, взгляд.

Восемь часов, девять часов, всё-таки – десять. Он входит, усталый. Лицо в резких тенях.

– Авария! Обвиняют не того, чья вина! Частично только – пока! – удалось защитить невиновного… Сук-кины дети! Главный бой завтра… Ну, я докажу им, кто виноват! – Вы – шутите! – кричит он, обращаясь ко всем, ни к кому, к кому-то, с кем прерван его разговор. – Человека бы в два счёта – уничтожили! Лгут, сук-кины дети! В глаза! Ну, не на такого напали! Сами, понимаете, творят беззакония, предупреждал, доработались!.. Устал – смертельно! Выпить что-нибудь – чай, кофе – есть?

Ника вскакивает – нести еду, когда входит помначальника пожарной охраны.

– Я составлю акт, – говорит он повышенным тоном. – Вы что думаете? Акт о состоянии печей в вашем бараке! И печи я запечатаю! Печь не в порядке, а вы – как вечер, так топить её? – И он ещё повышает голос.

Матвей стоит, растерянно переводя глаза с пожарника – на Морица.

– А кто не прислал печника трубу починить, печь проверить? – кричит Мориц – он стоит маленький, перед высоким пожарником – но это Давид перед Голиафом. – Вы на своих печников акт составьте! Вы за своих мастеров отвечаете! Сукины дети что-то привязывают проволоками – им показываешь, тычешь их носом – хоть бы один кирпич тронули, тунеядцы! Я на вас подам начальнику охраны! Через час вас к нему вызовут! И печи вы не закроете…

Мориц пулей вылетает в ночь.

– Поесть не дали! – сокрушённо, Матвей, было испугавшийся насчёт печи, – радёшенек. – Небось не закроют! – говорит он вслед вместе с Морицем исчезнувшему пожарнику. – Ну и молодец он у нас! Я таких и не видывал!..

Мориц возвращается через час.

– Пришёл, а главный их спит, зараза! Ну, я ему кота погонял! Печь не запечатают, только сегодня – ветер! – просят печь не топить… С утра пришлёт печника.

Он садится за стол, но от усталости уже и чаю не хочет. В нервном подъёме он рассказывает, как представитель не соглашался на условия, какой был скандал – но всё-таки удалось всё уладить. «Не уступил ни одного пункта, чего ради?! Подписали как миленькие!»

Затем он поворачивается к Толстяку:

– А наше дело, надеюсь, устроится. У меня есть одна идея – давно уж она созревала – переформировка бюро с расширением штата. Удочку я в Управлении закинул, обещали меня поддержать! Иначе мы задохнёмся от объёма работ. Хоть ещё одну единицу – сметчика!

…Скоро полночь. Ника сидит за столом. Мориц садится напротив, за бывшим столом Евгения Евгеньевича. Яркий свет. Ника кончает проверку ведомости по пакгаузу.

– Вы что-то хотели сказать мне? – мягко говорит Мориц. – Вы все тут без меня переволновались. Напрасно! Это есть такая манера – пускать слух о ещё не решённом и всех всполошить… я, конечно, не могу обещать, потому что я не на все сто процентов уверен, но я почти совсем убеждён, что мне всё это удастся уладить. Правда, может случиться, что между расформированием этого штата – если оно будет! – и утверждением нового штата будет маленький промежуток, но тогда временно вас переведут…

– …Далеко?!

– Не далеко! – восклицает невинно Мориц. Ника печально улыбается, как старшая.

– Я совсем мёртвая, – говорит она, – или, верней, как