Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Ты плохо представляешь нашу действительность, если можешь предполагать какие-нибудь увлечения. Но несчастной я себя не чувствую. Даже сейчас, несмотря на то что прежняя жизнь – до войны – кажется мне сказкой. Я много работала, устала, похудела до последнего предела и очень хочу отдохнуть. Нам обещают в этом году отпуск – 48 дней. Вчера мы с Клавой Б. ездили на велосипедах посмотреть, как цветут абрикосы. Это очень красиво. Я часто думаю о нашей будущей встрече, но ясно представить себе ее не могу. Как это будет? Ты как думаешь, милый? Мы сильно изменились. Стихи мне твои нравятся не все. В некоторых слова и выражения, которые редко встречаешь. От этого и стих кажется замысловатым и надуманным. Мне особенно нравятся своей простотой и сердечностью два из них. Очень «В часу вечернем покоя» и последний – «Я ждал твоих писем». Лида хотела переписать их в отдельную тетрадь, но мне хочется, чтобы ты сам это сделал, когда вернешься. Вернешься ведь ты когда-нибудь? Что сказать тебе о нашем будущем? Я уже писала тебе. Милый мой, так естественно желание быть до конца вместе, после нашей восьмилетней привязанности. После всех испытаний.

7 мая 1944 г.

Отбой. Понемногу все укладываются спать. День был солнечный, но морозный. Сегодня из маленькой землянки, в которой я относительно хорошо прожил два дня, меня вновь переселили в прежнюю общую землянку. Сейчас я зажег коптилку и, кое-как примостившись, записываю. Вода каплет прямо на тетрадь.

У нас новый старшина, который предложил мне строем ходить в столовую и вообще пытается командовать мною. Мне кажется, что мы с ним столкнемся как следует.

Сегодня у меня ужасно болела голова, но я все-таки провел партучебу. Потом получил письмо от Тамары. Она пишет, что это четвертое, но двух я не получил. Нет нужды пересказывать это письмо, настолько оно хорошо. Оно очень обрадовало и успокоило меня. Не могу дальше писать. Каплет вода за шею, валится с верхних нар хвоя, разговаривают кругом, матерятся, смотрят на мою запись.

9 мая 1944 г.

Позавчера вечером внезапно вызвал меня майор Баранов и предложил по распоряжению майора Федоренко выехать утром на зимние квартиры. Перед отъездом я пошел к старшине (новому) попросить смену белья. Он неохотно дал мне первое попавшееся. Кальсоны были мне до колен и не имели ни пуговиц, ни тесемок. Я попросил заменить мне кальсоны, на что он ответил мне, что у него не фабрика и что он сделал для меня все, и больше ему не о чем со мной разговаривать, и я могу освободить помещение. Я сказал ему со злостью, что он слишком важничает, и бросил ему белье назад. Это взбесило его, он приказал мне пойти и доложить командиру роты, что я вступил с ним в пререкания. Я доложил комбату. Тот начал обвинять меня в том, что я неправильно поступил, что я должен был обратиться к командиру отделения и ходатайствовать о выдаче мне белья. Я был расстроен очередным попирательством моего самолюбия и стал готовиться в Ленинград, надеясь, что меня откомандируют, т. к. там формируется батальон для отправки на другой участок (кажется, под Порхов). Я вышел из лагеря в половине пятого утра вместе с почтальоном Яковлевым, тоже человеком высшего образования. За оживленной беседой и обоюдным обсуждением мы не заметили, как прошли 6 км пути по лесной дороге. Спустя полчаса уехали в город и уже к восьми часам были на зимних квартирах. Как раз в это время отправляли сформированный батальон, в том числе и Леню Самусенко, которому я успел только на прощанье пожать руку.

Вскоре я увидел майора Федоренко и доложил ему о прибытии. Он послал меня взять справку о состоянии здоровья и явиться к нему. Справку написали, не осматривая. Я пришел к майору в кабинет. Он посмотрел, что я 1906 г., и сказал, что ничего не выйдет. Меня снова хотели послать на 3‑месячные курсы парторгов, куда я, откровенно говоря, хотел поехать, т. к. здесь мне стало невмоготу. На курсы я не гожусь как переросток. Туда принимают только до 35-летнего возраста. Майор Федоренко предложил другой вариант – работать освобожденным парторгом батальона. Я сказал, что в МСБ257 работать не буду. Он предложил КШБ (капитан Борискин и старший лейтенант Куприянов). Дал время подумать несколько часов. Я посоветовался с парторгом полка капитаном Морозовым, который отнесся к этому безразлично, и с капитаном Романовым (агитатором), который принял участие сочувствием в моей судьбе. Я дал майору согласие. Завтра возвращаюсь в лагерь к своей работе, а майор Федоренко обещал говорить обо мне в политотделе и сообщить результаты. В конце концов, это еще больше расстроило меня. Думаю, что в политотделе не утвердят меня, т. к. на должность освобожденного парторга требуется средний командир, а я рядовой красноармеец.

Вечер. Я сижу в кабинете майора Федоренко и пишу эти записки. Мне хочется написать письмо Тамаре, но я расстроен и не хочу расстраивать ее.

Два дня назад наши войска начали штурм Севастополя: заняли ряд пунктов, относящихся к Севастополю, продвинувшись на 6 км.

Последние дни я как-то усиленно ощущаю свое униженное состояние. Мне очень тяжело. Я чувствовал бы себя проще, если бы был просто бойцом. Мне было бы тяжелее физически, но я чувствовал бы себя здоровее морально, не так болезненно ощущал третирование меня, которое проскальзывает на каждом шагу.

Лучше всех в роте ко мне относится лейтенант Соколов и майор Баранов. Но и они сами ущемлены и чувствуют себя униженными. Соколов, командир взвода, часто отпускал меня с занятий. Теперь ему приказано этого не делать, и он аккуратно следит, чтобы я находился на занятиях с утра до ночи.

Я душевно отдыхаю, наблюдая за природой. Сегодня видел утреннюю огненную зарю, зубчатый сильный еловый и сосновый лес на горизонте, дышал свежим воздухом. После обеда полил дождь, который продолжается и сейчас.

10 мая 1944 г.

Туманное, серое ленинградское утро. В час ночи сообщили по радио, что нашими войсками взят Севастополь и полностью очищен от противника Крым. Собираюсь ехать в лагерь. Не хочется. Думаю, пока готовится машина, написать письмо Тамаре. Сижу в полутемном подвале у художников.

11 мая 1944 г.

Предполагалось, что машина уйдет в лагерь в 10 часов. К этому времени я был на месте. Машина должна была загружаться продуктами, и меня использовали как рабочую силу. Вначале поехали на хлебозавод, где я нагрузил 600 кг хлеба, потом в машине спустили