Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

унижения со стороны Европы в провоцировании самых драматических зверств против пограничных народов в эти годы есть своя закономерность.

Альтернативное объяснение выдвинул Питер Холквист, утверждавший, что черкесская кампания – а значит, и предвосхищенная ею государственная жестокость в отношении многих российских и советских подданных в XX веке – стала результатом внедрения современного научного мировоззрения в российский военный истеблишмент. По мнению Холквиста, высылки и истребления отражали заинтересованность царской армии в стратегической важности определенных групп населения в империи (которую он называет «политикой народонаселения»), и далее он утверждает, что такие действия могли быть впервые задуманы только с развитием особого способа познания и осмысления империи – «статистики народонаселения», – в котором военные играли ведущую роль. «Идея извлечения “элементов” населения впервые стала концептуально и практически возможной, – пишет Холквист, – только с ростом озабоченности в XIX веке областью, называемой “социальной”, и с появлением технологий для измерения и воздействия на эту область. Возникновение военной статистики в России и во всей Европе стало важнейшим звеном в этом более общем процессе»[1278]. К 1860-м годам новое научное мышление достигло зрелости и стало оперативным. «Хотя Российская империя и раньше практиковала “демографическую войну”, – утверждает Холквист, – современники считали широту и систематичность [черкесской] кампании новым шагом вперед». Эти меры были направлены на то, писал один из участников, чтобы подчинить Кавказ «с таким окончательным результатом, какого еще никогда не было»[1279]. Ясность намерений, точность и тщательность исполнения, которые Холквист фиксирует в этом эпизоде, – это те же черты, которые можно было бы подчеркнуть, назвав это событие случаем геноцида по определению Лемкина (хотя Холквист избегает использовать это слово, говоря вместо него об «истреблении»).

Имеет смысл подчеркнуть роль военных институтов в истории физического геноцида (независимо от того, называть его так или нет). Практически, по определению, насильственные перемещения населения и тому подобные действия могут осуществляться только мощными структурами, такими как полицейские бригады или армии. Военные ситуации могут стать благодатной почвой для этнических чисток, поскольку они отвлекают внимание возможных противников, включая международное общественное мнение; война также может дать государствам и политикам предлоги государственной безопасности и причины для приостановки действия обычных законов, защищающих подданных или граждан, и мобилизует людей на совершение военного насилия, которое может органично сочетаться с вневоенным геноцидным насилием[1280]. И действительно, царская военная система, сыграв важную роль в долгой истории государственного принуждения этнических меньшинств, со временем стала более совершенной и систематичной в этом деле, как показано в работах Лора и Гатрелла о Первой мировой войне.

Но объяснение Холквиста не дает удовлетворительного объяснения концептуальному возникновению геноциидальных импульсов. Он переоценивает роль чисто военных институтов и проблем, полагая, что имперско-социальное ви́дение, которое реализовывала армия, было полностью сформировано в самой армии. И хотя модернистское объяснение возникновения этнических чисток выглядит привлекательным, Холквист делает слишком большой акцент на статистике как современной форме знания, предположительно, ответственной за это ви́дение, не предоставляя никаких убедительных доказательств ее роли в официальных взглядах на меньшинства и решениях об их изгнании или истреблении. Слабые места в изложении Холквиста раскрываются в двух источниках первой половины XIX века, которые я рассматриваю ниже. Оба они пропагандировали геноцидные проекты в российских пограничных районах задолго до того, как, по мнению Холквиста, такие идеи стали возможны, и вне тех условий, которые, как он говорит, были определяющими.

Два апостола геноцидального изгнания

Павел Иванович Пестель был одним из главных участников конституционного, антисамодержавного восстания декабря 1825 года, возглавив так называемое Южное общество. В начале 1820-х годов, предвидя революцию или государственный переворот в России, Пестель написал проект будущего России под названием «Русская правда» с подзаголовком «Заповедная Государственная Грамота Великаго Народа Российскаго служащая Заветом для Усовершенствования Государственнаго Устройства России и Содержащая Верный Наказ как для Народа так и для Временнаго Верховнаго Правления»[1281]. Книга объемом около двухсот страниц распространялась в подполье среди сочувствующих, которые впоследствии приняли участие в восстании и стали известны истории как декабристы. Общеизвестно, что взгляды Пестеля были менее умеренными, чем у Северного общества. Если Северное общество в Петербурге допускало возможность конституционной монархии (которая из-за неудачного выбора времени к моменту фактического восстания 14 декабря оказалась всем, на что заговорщики могли рассчитывать), то Пестель был убежденным республиканцем, которого часто называют якобинцем в его стремлении к беспощадному принуждению и социалистом в его ви́дении национализации и перераспределения половины земель в России.

Программа, которую Пестель изложил в «Русской правде», содержала раздел о национальных меньшинствах России, в котором пропагандировалось жесткое и потенциально геноцидное отношение к российским евреям, и зловещим образом предвещала геноцидную кампанию по выселению народов Северо-Западного Кавказа 40 лет спустя. Хотя Пестель был военным офицером (как и большинство декабристов), его идеи отражали мотивы не строго военного характера и, по крайней мере, на 15 лет предшествовали эпохе, которую Холквист отождествляет с подъемом военной статистики. Первая и вторая главы книги Пестеля представляют собой, соответственно, географический обзор Российской империи и обзор ее народов, за каждым из которых следуют административные рекомендации для нового правительства. Один из недавних биографов Пестеля метко охарактеризовал этот раздел «Русской правды» как «в сущности, первое серьезное рассмотрение и предлагаемое решение проблемы национальностей в современной российской истории»[1282]. Вторая, практически лишенная статистической информации о группах населения, выражает общее настоятельное требование, чтобы «все племена были слиты в один народ»[1283]. Хотя это стремление было вдохновлено рационализмом эпохи Просвещения в применении к государственному строительству и, кажется, выражает в высшей степени инклюзивное, гражданское понимание политической нации, оказывается, что Пестель представлял себе процесс слияния не инклюзивным и не мирным, так же как в предусмотренной им политико-социальной системе потребуются насильственные действия против существующей автократии. В разделе, посвященном Кавказу, он утверждает, что воинственный характер некоторых народов региона сделал их бедными, непросвещенными и «полудикими», а значит, непригодными для существования в составе Российской империи.

Положение сего Края сопредельнаго Персии и Малой Азии могло бы доставить России самые значительнейшие Способы к Установлению деятельнейших и выгоднейших торговых Сношений с Южною Азиею и следовательно к обогащению Государства. Все же сие теряется совершенно от того только что Кавказские Народы суть столь же опасные и безпокойные Соседы сколь ненадежные и безполезные Союзники. Принимая к тому в Соображение что все Опыты доказали уже неоспоримым образом Невозможность склонить сии Народы к Спокойствию средствами Кроткими и Дружелюбными разрешается Временное Верьховное Правление:

1. Решительно покорить все Народы живущие и все Земли лежащия к северу от Границы имеющей быть протянутою между Россиею