журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

Но ведь бред все это. Чекисты, они, конечно, тоже люди — были, есть и будут — со всеми вытекающими отсюда особенностями личного поведения. Но ведь и не настолько просто люди, чтобы идти вот на такие, предполагаемые, служебные преступления — только из-за своей чрезмерной порядочности. Да ведь и не поступил Абрамович так, как я здесь фантазирую — заявление Прониной он не только не уничтожил, а сделал еще ряд манипуляций, о которых станет известно позднее. Так что и это предположение никак не проходит.

Что же остается думать?

Предположим, что, получив сигнал Прониной, СПО методично и неторопливо, затратив на это более трех лет, стало „разрабатывать" в духе новых принципов, оставив горячку 37-му году, дело Португалова. Но оно, это дело, следов такой разработки не содержит. Нет в нем и попыток выявить круг единомышленников И соратников опаснейшего контрреволюционного агитатора — в деле Португалова нет сообщников (а нетрудно предположить, что не один он такой смелый был в то время в Магадане и что среди лиц, с которыми он общался, находились у него сторонники, хотя бы на словах — а большего для того, чтобы привлечь в качестве соучастника, и не требовалось).

Да что там сообщников — знаменитый СМЕРШ (а именно это подразделение Магаданского УВД взялось-таки за дело Португалова) так „пас“ три года нашего героя, что словно и свидетелей его преступной деятельности найти не мог. Кого X. Пронина, успевшая давно уехать в Новосибирск, то есть потерявшая с Магаданом связь, назовет на допросе, который наконец состоится, того чекисты в Магадане и вызовут. Вот вам и результат „разработки “.

А. Козлов в упоминавшейся мною статье „Актер с Монастырской улицы" напишет о второй судимости В. Португалова: „Осенью 1946 года Валентин Валентинович вновь арестован, он пропал из поля зрения (разрядка моя — А. Б.) магаданских актеров. Только по запросу директора Магаданского дома культуры М. Горького... был получен ответ: „Сообщаю, что Португалов Валентин Валентинович 30 сентября 1946 года осужден Военным трибуналом войск МВД при Дальстрое к лишению свободы и водворен в лагерь.

В этой, едва ли не случайной, обмолвке — пропал из поля зрения — наличествует, может быть, нечто очень важное для дела Португалова: следствие, вопреки логике „чем громче дело — тем больше славы“, не заинтересовано в том, чтобы раздувать его, напротив — оно словно все делает для того, чтобы о деле было известно как можно меньше, словно собирается разобраться с арестованным „по-домашнему".

— Как можно! — предвижу я возражения возмущенного читателя. — Как можно ставить на одну доску человека, столь яростно изобличавшего в своем стихотворении Сталина и его кровавых приспешников, с теми, кто этот кровавый режим все еще защищал, то есть с тогдашними чекистами? Какие могут быть у них „домашние" отношения? Да быть такого не может!

Допустим. Допустим, что получив донос Прониной, сделав с принесенного ею стихотворения фотокопию, Абрамович и иже с ним, не медлили — а чего медлить, если вина этого субъекта очевидна? — вызвали Португалова и принялись его „ломать". И требовалось им от Португалова не только признание его собственной вины, тут поэту просто некуда было деться, а требовалось гораздо большее — сотрудничество. Но не пошел на него приглашенный для мирного разговора автор-агитатор, не пошел, сколько его ни приглашали, ни урезонивали. И тогда, через три года, лопнуло терпение у органов и Португалов снова стал обвиняемым.

Красиво это, конечно, но... Чтобы три года „ломать" — и не сломать, имея на руках такой козырь, как текст этого злополучного стихотворения? И кто ж поверит в ангельское терпение тех сотрудников, носи они самый что ни на есть небесно-голубой кант на своих кителях и брюках? Да и в столь долгой стойкости поэта Португалова я не могу быть уверенным: когда припечет его то, второе, следствие, когда обозначит оно со всей определенностью, что обвиняемому обратного пути нет, легко и просто назовет он имена людей, которые содействовали росту его контрреволюционного самосознания еще в лагерях, по первой судимости. На это признание не только трех лет — трех недель не понадобится.

Что же у нас остается по части предположений? Да только, пожалуй, одно: в 1943 году, 6 мая X. И. Пронина „сдала" В. В. Португалова УНКВД, а чекисты постарались — должны были постараться! — обратить сей факт к своей выгоде. А когда эта выгода была ими но прошествии лет получена (тут возможны и дополнительные варианты, как, скажем, угроза разоблачения в чем-то проболтавшегося агента, его же, ставшее известным органам, намерение уехать с Колымы и тому подобное), избавились от него, сунув в лагерь — пусть еще спасибо скажет, что лишних три года, с 1943-го, на свободе погулял, давно тебе уже пора на нары, вражина!

Помню, как больно меня первый раз ударила эта мысль, когда я сидел в архиве над старым делом Португалова. И случилось это не потому, что давно сложившийся образ этого человека, казавшегося этаким сгустком энергии, мужества, непреклонности, да и знаний, конечно, — и по части поэзии, и по части колымского прошлого, да может быть, и по любой другой части, потому что кем мы, я и мои ровесники, тогда рядом с этим человеком были, вернее, с тем образом, который так явственно рисовался? — дело не только в том, что по образу этого вдруг прошла трещина. Потрясение коснулось главного: а чему же тогда верить и кому? Потому что пусть тебе не 25, как было мне, скажем в 62-м, а уже 55, как ныне, пусть ты уже изжил, казалось бы, до предела тот юношеский, восторженный романтизм и кое-что успел узнать в жизни, однако сохранилась в тебе вера в какие-то незыблемые человеческие ценности, покоящаяся — ведь не может она без опор — на лично тебе известных примерах служения им, обладания ими. И когда пример пусть не рушится, а словно оседает, кособочится только — горько мне было размышлять на эту тему в почему-то вечно-холодном помещении моей добровольной кутузки над нетолстой папкой архивно-следственного дела.

А потом, так бывает, я словно забыл о тех невеселых переживаниях. Конечно, и потому, что не очень хотелось задерживаться на них. И потому, что стихийно сложившаяся технология моих разысканий не предполагала, не давала возможности непрерывно работать только над одной темой, и, тщательно законспектировав португаловское дело 1946 года, наметив, что и как я буду искать здесь дальше, с учетом полученных сведений, предприняв в этом направлении некоторые действия, я взялся за другое дело,