Записки еврея - Григорий Исаакович Богров

напрасно мой добрый отецъ увѣрялъ меня, что бракъ — это жребій, въ которомъ люди рѣдко выигрываютъ. Я не повѣрила ему и поплатилась счастіемъ всей моей жизни.

Лена закрыла глаза руками.

— Неужели и вы…

Но я не кончилъ своего вопроса; старикъ въ эту минуту подошелъ къ намъ, а Лена выбѣжала куда-то.

— Мы ѣдемъ, сказалъ онъ: — а вы тутъ похозяйничайте съ Леной. Къ закату солнца мы вернемся.

Черезъ нѣкоторое время Лена возвратилась.

— Мы кончили вашу работу. Теперь пойдемте со мною. Покормимъ птицъ, а потомъ пройдемъ на лугъ провѣдать нашъ скотъ и побесѣдовать съ маленькимъ Іоганомъ.

— Это же кто такой?

— Это внучекъ Маргариты, славный мальчуганъ. Онъ нашъ пастухъ.

— Лена, началъ я нерѣшительно: — вы выбѣжали изъ комнаты, когда отецъ вашъ вошелъ. Мой вопросъ остался безъ отвѣта.

— Къ чему вамъ знать это?

— А къ чему вамъ было знать, женатъ ли я, или нѣтъ?

— Хорошо. Я удовлетворю ваше любопытство. Имѣйте же терпѣніе.

Мы приблизились къ стаду. Маленькій, опрятный, круглолицый и бѣлобрысый мальчикъ побѣжалъ на встрѣчу Ленѣ, но увидѣвъ чужого, остановился. Лена, погладивъ его по стриженной головѣ, успокоила на этотъ счетъ.

— Не конфузься, дѣтка, это — нашъ!

Мы спустились по тропинкѣ къ болотистой узенькой рѣченкѣ. Лена отыскала раскидистую вербу у самаго берега, опустилась на траву и пригласила меня сѣсть возлѣ себя.

— И такъ, вы тоже несчастливы! обратилась она ко мнѣ.

— Тоже? Развѣ и вы… Но гдѣ же вашъ мужъ?

— Ахъ! ме спрашивайте. Я страдаю при одномъ воспоминаніи о немъ, отвѣтила она, вздохнувъ и поблѣднѣвъ.

— Это грустная исторія, Лена?

— Вы хотите ее узнать? Заслужите прежде мою откровенность.

— Чѣмъ же? Я готовъ заслужить.

— Будьте откровенны со мною. Вы не любите своей жены?

— Я этого не сказалъ. Я сознаю только, что былъ бы гораздо счастливѣе, еслибъ меня, не женили такъ рано! отвѣтилъ я уклончиво.

Затѣмъ, я разсказалъ грустную исторію моей жизни и сообщилъ мои планы на будущее. Она слушала меня съ сосредоточеннымъ вниманіемъ, изрѣдка прерывая краткими замѣчаніями. Въ ея глазахъ теплилось такое глубокое сочувствіе и просвѣчивала такая искренняя доброта, что ея некрасивое лицо преобразилось въ глазахъ моихъ во что-то привлекательное и неотразимое. Вѣроятно, почуявъ женскимъ инстинктомъ мое необыкновенное настроеніе, она покраснѣла и поспѣшно отодвинулась отъ меня.

— Какъ мнѣ жаль васъ, и какъ я сострадаю вашей бѣдной женѣ!

— Горю помочь нечѣмъ. Приходится терпѣть.

— И вы — мужчина? произнесла она пронически, сдѣлавъ презрительную гримасу: — я женщина, и не захотѣла терпѣть.

— Я вамъ разскажу всю нашу исторію, начала она послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія. — Мы вѣдь не русскіе евреи.

— Но вы русскіе подданные?

— Теперь, да. Но наши предки, даже мой дѣдъ и отецъ родились и жили въ Швейцаріи. И я тамъ родилась и воспитывалась. Мы переселились въ Россію всего нѣсколько лѣтъ.

— Что же васъ заставило оставить родину?

— Это грустная и длинная исторія. Мой дѣдъ и отецъ должны были бѣжать отъ какого-то очень опаснаго преслѣдованія. Мы наскоро продали нашу ферму, все имущество превратили въ капиталъ и успѣли спастись бѣгствомъ въ Россію.

— Значитъ, вы и въ Швейцаріи занимались сельскимъ хозяйствомъ?

— Наша ферма была основана съ незапамятныхъ временъ. Она переходила въ нашемъ родѣ отъ одного поколѣнія къ другому. Въ нашемъ родѣ водились и богачи, и равины, и ученые, но всѣ они не только не гнушались земледѣліемъ, но еще гордились имъ.

— Какъ же вы попали въ число колонистовъ, если у васъ были собственныя средства?

— Мы прибыли въ Россію съ твердою рѣшимостью основать, новую ферму по образцу вашей швейцарской. Мой дѣдъ со всей семьей вступилъ въ русское подданство. Такъ-какъ наша семья не скрывала своего еврейскаго происхожденіи, то она натуральнымъ образомъ подпала подъ тѣ же законы и органиченія, какъ я всѣ русскіе евреи. Сколько наши ни хлопотали о дозволеніи пріобрѣсти землю, имъ это не было дозволено, не знаю почему. Между тѣмъ проходили мѣсяцы, а мы проживали наши деньги, ничего не зарабатывая. Убѣдившись въ невозможности обзавестись поземельною собственностью, наши затѣяли какую-то торговлю, которая впослѣдствіи ихъ разорила. Мы совсѣмъ обѣднѣли. Къ тому времени былъ обнародованъ указъ о колонизаціи евреевъ. Мы пристали къ прочимъ и поселились вонъ въ той еврейской колоніи, которая видна отсюда. Въ нашихъ единовѣрцахъ мы полагали найти братьевъ и друзей, но ошиблись. Мы долго и страшно страдали, пока добрались сюда. Тутъ мы достали не жилую избу, а сырую, еле держащуюся конуру. Все, что намъ дали казеннаго, готоваго, было никуда негодное, на живую нитку сдѣланное. Добрый дѣдушка захворалъ и умеръ, не добравшись сюда. И къ лучшему: онъ былъ бы въ такомъ же отчаяніи, какъ и мой бѣдный отецъ, при видѣ своей лачуги и полудохлой пары воловъ. Никогда я не забуду, какъ я и братъ мой зарыдали при видѣ нашей мрачной, жалкой лачуги съ маленькими, тусклыми окошками, къ которой мы едва добрались, утопая въ липкой грязи. Мой отецъ, однакожь, не изъ числа тѣхъ людей, которые въ несчастій опускаютъ руки и теряютъ бодрость. Погрустивъ и позлившись, онъ, при помощи послѣднихъ рублей и неимовѣрныхъ трудовъ, исправилъ жилье и устроилъ наше маленькое хозяйство. Добрый Редлихеръ помогалъ и покровительствовалъ намъ на каждомъ шагу. Богъ благословилъ наши усилія. Въ то время, какъ евреи-колонисты нищенствовали, разбѣгались и вымаливали подаянія у городскихъ единовѣрцевъ, мы работали день и ночь. Не прошло еще полныхъ три года, какъ отецъ, окончательно поссорившійся съ прочими колонистами, пріобрѣлъ уже кой-какія средства. Онъ испросилъ чрезъ Редлихера разрѣшеніе построиться на собственный счетъ отдѣльно, вдали отъ колоніи. Мало-по малу, мы устроили наше новое хозяйство и, благодаря Бога, живемъ. Какъ была бы и я счастлива, еслибъ не пошла наперекоръ отцу.

Лена замолчала, опустивъ въ глубокомъ раздумьи голову на грудь. Я счелъ нескромнымъ допрашивать ее, хотя горѣлъ нетерпѣніемъ узнать еще больше.

— Я рѣшилась разсказать и разскажу вамъ все, начала опять. Лена. — Отецъ мой, по любви къ единовѣрцамъ, всѣми силами старался возбудить въ товарищахъ-колонистахъ рвеніе къ труду, бранилъ ихъ за фанатизмъ, лѣнь, неряшество и бродяжничество, но его любовь не только не была оцѣнена и понята, а напротивъ возбудила еще вражду и зависть къ семейству. Кончилось тѣмъ, что мы принуждены были совсѣмъ разойтись съ населеніемъ еврейской колоніи. На насъ указывали пальцами, осыпали въ лицо бранью и насмѣшками, вредили вездѣ и въ чемъ только могли. Отецъ и братъ поочередно сторожили наше добро цѣлыя ночи напролетъ, опасаясь поджога и воровства. На отца подавали доносы. Какъ ни защищалъ насъ смотритель, онъ не могъ избавить насъ отъ неоднократныхъ наѣздовъ, обходившихся каждый разъ недешево.