Павел I - Коллектив авторов

должно теперь, не нарушая с нашей стороны союза, дабы занять сперва Англию и потом возбранить ей противиться разделу Турции, предложить Дании и Швеции возобновление северного нейтралитета, и при начале негоциаций[307] предложить Бонапарту с Гишпанией вместе приступить к оному по заключении мира. Бонапарт найдет и тут сильный способ вредить Англии и принудит ее или отказаться от беззаконных своих морских прав, или, объявя войну всей Европе, не иметь во всех морях другого пристанища, как [только] в Гибралтаре. Дабы дать некоторую явность переговорам о вооруженном нейтралитете, должно производить их нескрытно. Потом, когда дело сие будет приходить к концу, то отправить в Париж доверенную особу для трактования с Бонапартом об удовлетворении пяти пунктов, в ответ на его предложение посланных; между тем временем приказать ему делать внушения для приобретения чрез промен от короля прусского Мемеля. Пока сие происходить будет, возьмутся меры против англичан, откроются как их, так и французские расположения на мир и податливость Бонапарта на удовлетворение требований вашего императорского величества, и когда все сие соответственно будет сему предположению, тогда, дабы не озабочиваться выбором доверенного человека и беспокойством насчет тайны препоручения столь важного, я долгом поставляю предложить вашему императорскому величеству на сие дело самого себя, и вот каким образом.

Приготовя втайне, то есть сам, все бумаги, состоящие в проекте союза о разделе Турции, письма вашего императорского величества к Бонапарту и к римскому императору, полномочие и паспорт, за несколько дней до моего отъезда я распущу слух, что пришел в немилость, напишу к вашему императорскому величеству письмо, испрашивая позволения ехать лечиться к водам и получу отпуск. На другой день за столом вы извольте спросить у Нарышкина, скоро ли я еду, и за сим через него дать мне внушение ехать поспешнее (Замечание императора Павла: «Мешать дело с бездельем!»), что я и исполню на другой день, отправясь чрез Франкфурт-на-Одере, Лейпциг и далее. Из какого-нибудь маленького городка поеду уже под чужим именем, а может быть, и из самого Мемеля. Подозрения предродить[308] я никакого не могу, имея маленькую коляску и одного человека, никаким другим языком, кроме русского, говорить не умеющего. Приехав прямо в Париж и не показываясь аккредитованному от вас [лицу] у Бонапарта, потребую через Бертье тайного с ним свидания и объявлю первому консулу вместе с планом и полномочие для заключения союза, если воспоследует согласие Бонапарта на предложение ваше. Тогда я, поспеша постановлением трактата и разменой оного, пред отъездом моим из Парижа в Вену увижусь скрытно с посланником вашего императорского величества, открою ему причину моего приезда, отдам ему депеши для отправления к вам; а сам, взяв от него паспорт курьерский, поспешу в Вену, где через Кобенцеля буду иметь переговоры, в успехе коих, если удастся в Париже, никакого не может быть сомнения, и я уверен, что римский император со своим министерством столько же обрадуется разделу Турции, как разоренный человек внезапному выигрышу большого приза в лотарее. (Замечание императора Павла: «Только впрок не пойдет».) Окончив трактование сего дела и в Вене, возвращусь как можно скорее в Петербург, где для сохранения еще на несколько времени тайны моих поездок надлежит распустить слух, что вы изволили писать ко мне о возвращении. Дабы окончить предпринятое, за мною вслед должны приехать как из Вены, так и из Парижа уполномоченные, из последнего места будто для взаимности, а из Вены для возобновления прерванных связей и сношений о военных операциях. О занятии каждому назначенных земель по разделу и об установлении там правления ничего здесь говорить не буду, предоставляя сие распоряжениям вашего императорского величества.

Сим оканчиваю представление мое, и если Творец мира, с давних времен хранящий под покровом Своим царство Российское и славу его, благословит и предприятие сие, тогда Россия и XIX век достойно возгордятся царствованием вашего императорского величества, соединившего воедино престолы Петра и Константина[309], двух великих государей, основателей знатнейших империй света. (Замечание императора Павла: «А меня все-таки бранить станут».)

Всеподданнейший граф Ростопчин

* * *

На этой записке рукою императора Павла помечено сверху: «Апробуя план ваш, желаю, чтоб вы приступили к исполнению оного. Дай Бог, чтоб по сему было».

Письмо И. М. Муравьёва-апостола из с.-Петербурга в лондон к графу С. Р. Воронцову

С.-Петербург, 16 февраля 1801 года

Граф Панин, сосланный в свою деревню, поручил мне в минуту отъезда из Петербурга изложить вашему сиятельству все обстоятельства, которые причинили эту опалу Пользуясь настоящим верным случаем, исполняю сию обязанность, горестную, но в то же время лестную, так как она возложена на меня самым искренним моим другом, и притом по отношению к человеку, которого я наиболее уважаю.

Ваше сиятельство знаете, так же, как и я и лучше меня, что г<осподи>н Панин, верный правилам чести и здравой политики, не понравился с самого вступления своего в Коллегию иностранных дел: он хотел привести в систему действия кабинета, который в течение двух лет поступал очертя голову, отличаясь лишь непостоянством и изменчивостию намерений. На первых же порах г<осподи>н Панин заявил себя таким, каков он есть, т. е. неспособным сгибаться и оберегать свое положение. Поэтому и нельзя ему было пробыть долго в этой службе. С начала прошлого года он уже сознавал это и помышлял лишь о том, чтобы не запятнать своего доброго имени. Трудно перечислить все неприятности, которыми он подвергался в течение последних десяти месяцев. При дворе на него постоянно смотрели косо, и он получал даже самые грубые выговоры, несмотря на то что работал без устали, стараясь пользоваться всяким случаем, чтобы сделать добро или, что бывало всего чаще, – чтобы ослабить зло. Таково было его тягостное положение до октября месяца прошлого года. Тогда направление политики внезапно переменилось, и вместе с этою внезапною переменою произошел переворот в положении графа Панина. Он ожидал этого, и тут не нужно было много прозорливости; но никто не мог предсказать тех крутых и беспощадных мер, которыми сопровождалась его опала. По-видимому, имелось в виду, чтобы он выпил до дна чашу горечи. Но я должен начать по порядку.

Ваше сиятельство знаете первую ноту, которую наше правительство подало здешнему дипломатическому корпусу по случаю последнего амбарго. Вы помните также, что она была подписана одним графом Ростопчиным. Вот как это произошло. Еще за неделю до взрыва стали говорить об этой ноте и о том, чтобы в ней упомянуть про вероломство англичан, нарушивших будто бы конвенцию, торжественно заключенную в 1798 году. Граф Панин возражал против такой меры, говоря, что ни за что