Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

почти зло. — Как мне быть? Я там одна. У меня нет мужа, нет детей, никого, кто бы меня пожалел, когда трудно. Только работа, земля, долги, люди, которые смотрят на меня и ждут, что я всё решу.

— Всё будет, — успела ответить она. Её голос доносился уже издалека, словно из-за толстой стены. — Твоё время придёт. Не торопи события. Просто живи. Просто делай то, что делаешь. А остальное — придёт.

Я открыла глаза.

В комнате было темно — только луна светила в окно, бледная, холодная, как лёд на осенней луже. Луна здесь была другой — больше, ярче, и свет её казался живым, пульсирующим. Амулет на груди грел привычно, ровно, но внутри было пусто и холодно. Я лежала на спине, глядя в потолок, и слёзы текли по вискам в уши — солёные, горячие, бесполезные.

Она вышла замуж. У неё будет ребёнок. Она счастлива — в моём теле, в моей жизни, в моём мире, от которого я бежала, сама того не зная. А я здесь — одна, с кучей забот, с магией, которая иногда кажется проклятием, с землёй, которая держит крепче цепей, с людьми, которые от меня зависят. И я не могу пожаловаться, не могу уйти, не могу сказать: «Всё, устала, делайте сами». Потому что это моя судьба. Или её тело. Или просто случайность, которую никто не объяснил.

Слёзы сами потекли по щекам. Я не плакала давно — с самой той ночи, когда проснулась в карете под чужой звёздной россыпью, с чужим амулетом на груди и с чужим именем на устах. Тогда я сдерживалась, потому что рядом были люди, потому что нельзя показывать слабость, потому что я решила — буду сильной. А теперь слёзы текли сами, без спроса, и я не вытирала их, пусть смачивали подушку и затекали в уши. Плакала от тоски — по дому, которого больше не было. От зависти — к той, другой Анне, которая получила мою жизнь и сделала её счастливой. От одиночества — тяжёлого, плотного, как одеяло, которым накрываешься с головой в самую холодную ночь.

— Ты чего? — раздался голос из темноты. Призрачный, чуть шелестящий, как сухая листва по камням.

Вильгельм. Я не видела его — комната была залита лунным светом, но его силуэт не проступал в серых тенях. Однако холод, который всегда сопровождал его появление, я чувствовала отчётливо: сначала на плечах, потом вдоль позвоночника, будто кто-то открыл окно в зимний лес. Он висел где-то в углу, не приближаясь, давая мне пространство, но и не уходя. Он всегда так делал — когда я плакала. Он умел ждать.

— Сон приснился, — ответила я, и голос мой прозвучал глухо, с противной хрипотцой. — Плохой.

— Не похоже на плохой, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было насмешки. Скорее, мягкая уверенность человека, который видел тысячи снов — своих и чужих — и научился различать их природу.

— Грустный, — поправила я.

— Расскажешь?

— Не сейчас.

Я не могла. Не потому, что не доверяла ему, а потому, что слова разбили бы хрупкость того сна, превратили его в плоскую историю. И ещё потому, что, рассказывая, я бы снова увидела её живот, её кольцо, её покой — и снова захотела того же, с острой, незнакомой прежде болью.

Помолчали. Тишина была плотной, как вода в пруду перед грозой. Вильгельм не уходил, просто висел где-то рядом — я слышала едва уловимое потрескивание воздуха там, где его холод встречался с комнатным теплом. Он не мешал, не давил, но его присутствие было как тёплая рука на плече. Или холодная — в его случае.

— Ты тоже хочешь мужа, — сказал он вдруг. Просто, без обиняков, без обычной своей иронии.

— Откуда ты... — начала я, но он перебил.

— Вижу, — сказал он, и в этом коротком слове было столько веков наблюдения за живыми, что мне стало не по себе. — И не стыдись. Хотеть семью — нормально. Даже Хранительницы выходили замуж. Я помню одну — она держала земли на южных рубежах, тридцать лет. И у неё был муж, кузнец. Такой здоровый, бородатый. Он пек для неё хлеб, когда она возвращалась с обхода. И дети у них были — трое, с такими же горящими глазами.

Я не видела его лица, но представила, как он улыбается — той своей полупрозрачной улыбкой, которая не греет, но утешает.

— У меня нет времени, — прошептала я, и этот шёпот был адресован не ему, а мне самой. Оправдание, которое я повторяла сотни раз, когда одиночество подступало слишком близко.

— Время будет, — голос его стал тише, почти невесомым. — Главное — не упустить, когда появится.

Он исчез — не постепенно, не мерцанием, а вдруг, как выдыхаемый морозный пар. Только холод на мгновение стал сильнее, а потом отступил, оставив после себя лишь пустоту и запах сырой земли. Я знала, что он всё ещё где-то рядом — в стенах, в половицах, в утреннем тумане за окном. Но говорить больше не хотел.

Я повернулась на бок, свернулась калачиком — поза эмбриона, поза защиты, поза человека, который хочет стать маленьким и незаметным, чтобы боль не нашла. Подтянула колени к груди, обняла себя за плечи. Амулет лежал на груди, грел, успокаивал — его тепло было ровным, живым, как сердцебиение. Но тоска никуда не уходила. Она была внутри — глубокая, как колодец, в который упало ведро, и всё никак не удаётся достать.

За окном шумел ветер. Не порывами, а долгой, тягучей песней, которая набирала силу и снова стихала. И пахло дождём — тем особенным запахом, который бывает перед первым осенним ливнем, когда небо ещё чистое, но воздух уже тяжёлый от влаги. Осень. Время сбора урожая и подведения итогов. Сады отдали плоды, поля — зерно, огороды — корнеплоды и соленья. А я, как старое дерево, подсчитывала, что успело созреть во мне.

Я подвела итоги. Вслух, шёпотом, чтобы никто не слышал:

— У меня есть дом — тёплый, крепкий, с печами, которые дышат жаром. Есть люди — тридцать семь душ, считая детей. Есть земля — поля, луга, лес, река. Есть магия — та, что течёт в амулете и во мне, та, что заставляет колосья клониться и ветры стихать. — Я замолчала, сглотнула ком в горле. — Но нет семьи. Нет мужа, который вернётся