Сердце шторма - Рая Арран

соседнего окна и смотрела на стекающие по стеклу капли. Конечно, она не рассказала всего. О самом важном приходилось молчать. О спасении жизни и опасных авантюрах. О самых ценных уроках. Об искренних разговорах и саудаде…

Сад тонул в ночной тени и, казалось, поглощал все звуки, доносившиеся из города, оставляя припозднившимся путникам только шорох ветра в высоких платанах. Вера и Педру молча шли по центральной оси парка, поднимаясь с одной террасы на другую. Множество каменных табличек со стихами и песнями проступали из темноты, напоминая кладбищенские плиты. И хоть Парк памяти не был кладбищем, таблички придавали ему немного зловещий и печальный вид.

— Наверное, днем тут более… мило.

— Тут не должно быть мило. Тут всегда печально, — Педру посмотрел на очередное скопление табличек за каменной скамейкой и кивнул, предлагая отдохнуть. Вера провела рукой по камню: нагретый долгим солнечным днем, он еще не успел остыть. Невольно она попыталась прочитать ближайшую табличку. Это оказался текст фаду. Что-то о неразделенной любви.

Педру подошел к ограждению террасы и посмотрел на город. Ментор умел идеально соответствовать обстановке. Наверное, черная мантия, развеваемая ветром, и та не смотрелась бы настолько одиноко и романтично на фоне ночного сада, как простая кожаная куртка, в карманы которой он спрятал руки, потрепанные джинсы и торчащие из-под небрежно натянутого на голову баффа волосы. И конечно взгляд, какой-то совершенно живой, немного грустный и словно влюбленный, устремленный на горизонт. Пожалуй, лучшего момента не придумаешь.

— Ментор, можно вопрос? Личный.

— А у вас бывают другие?

Вера подошла ближе и тоже встала у ограждения, но смотрела не на город, а на чернеющий тенями сад. Таблички словно множество каменных глаз смотрели в ответ.

— Спрашивайте, — разрешил Педру, — что вас интересует?

— Саудаде.

— Хм… саудаде — это непереводимое понятие, встречающиеся в португальском, бразильском и галисийском языках, у него нет аналогов, но приблизительное значение…

Вера вздохнула, и он замолчал.

— Саудаде невозможно объяснить…

— Так объясните не понятие, а себя. Я ведь сказала, что вопрос личный.

Педру оторвался от созерцания горизонта и внимательно посмотрел на нее.

— Иногда меня умиляет ваша наивность. Вы считаете это более возможным? Правда?

— Для вас — да.

На лице ментора появилась почти незаметная улыбка.

— Хорошо. — Пауза была очень короткой, но даже полсекунды молчания говорили о том, как серьезно задумался бештафера. — Идите за мной.

Он прошел несколько шагов по дорожке и свернул на песчаную тропинку между деревьями. Вера поспешила следом и чуть не упала, споткнувшись о корни, из которых формировалась своеобразная лесенка, ведущая на самый верх холма. Педру схватил ее за руку.

— Осторожно.

Вера продолжила подъем, внимательно смотря под ноги и покрепче сжимая ладонь бештаферы. Педру вывел их на еще одну, последнюю площадку. И остановился перед одной из табличек. Посмотрел на нее несколько мгновений, потом опустился на колени и закрыл глаза. Провел пальцами по выгравированным буквам. Лунного света не хватало, чтобы прочесть слова, тем более что тень Педру закрывала табличку почти полностью. Вера быстро намотала на руку клубок пут и подошла ближе. И с первых же строчек поняла, чьи стихи хранит на себе древний камень.

Можно было подумать, что эта песня — очередной опус о несчастной любви и потере, да еще и написанный от лица какой-то очень впечатлительной влюбленной девушки, которая была совершенно не достойна своего избранника и очень от этого страдала. Но если знать, кто писал и когда…

Она не знала, что сказать. Как сказать? И стоит ли? Убрала путы, позволяя темноте снова поглотить слова болезненного признания и раскаяния. Память о любви, наверное, это действительно любовь, давно ушедшей в прошлое. И никогда не уходящий из его головы. Из вечной памяти бештаферы, обреченного с фотографической точностью хранить каждый прожитый день, каждый взгляд и слово. Помнить и не иметь возможности прожить заново.

— Это был дон Антониу?

— Да.

Педру встал и повернулся к Вере, посмотрел в глаза, совершенно не смущаясь и не пытаясь скрыть своих слез.

— Вы его любили.

— Я люблю их всех. Но он… он был особенным. Наверное, именно из-за саудаде. Он знал, что это, как никто другой. Слишком много пришлось прожить и принять. Дон Антониу был здесь чужаком. Прибыл из Англии и занял место ректора. Я был готов его убить. Очень долго не принимал. Просто не мог, не понимал как, почему я должен склониться перед чужаком? — На миг из-под верхней губы ментора появились клыки, нос по-кошачьи сморщился, но через секунду лицо снова стало человеческим и печальным. — Я был… паршивым слугой. Но он это все вытерпел. И не обвинил. Трижды он пытался со мной разговаривать откровенно. Первый раз я не слушал. Во второй впервые назвал его королем, а третий раз… был здесь. — Педру обвел взглядом площадку. — И это было то, что и называют саудаде. Связь тогда уже была довольно сильной, чтобы мы пережили это вместе. Он был чужим и в Англии, и в Португалии. И сожалел о том, чего не было никогда. О своем месте в этом мире. Которое могло бы быть, но оказалось потеряно волей случая. И даже возможность стать ректором не могла переписать историю и изменить моего отношения к нему. Он видел во мне не просто приложение к Академии. Позже, много позже, он пригласил меня в свой дом, ввел в семью. Но зачатки этой благосклонности я мог ощутить уже тогда. И это несмотря на мое отвратительное поведение и откровенное подстрекательство. Он не велся на провокации, поставил Академию выше своих чувств и самого себя. И я преклонил колено. Мы долго стояли здесь, поглощенные единым порывом любви к этому городу, к Академии. И осознанием того, как мало времени дано человеку, чтобы сделать что-то стоящее, и как хрупки могут быть результаты тяжелых трудов. И как… конечны. У всего есть конец. Это был конец моего боя против него, мое поражение перед самим собой, перед моими принципами и нежеланием смиряться с новым. Но потеряв эту частичку себя, я обрел много больше, чем мог представить.

— А в чем же провинился Диогу?

Лицо Педру сразу исказилось от ярости.

— Проклятый паук посмел помешать нам. Пришел с докладом, и повелителю пришлось отвлечься на него. Тонкая нить единства и саудаде ускользнула. И ладно бы он пришел с чем-то важным, так нет, рядовое происшествие, кто-то опять прыгнул со стены и угодил в его паутину. Это вполне могло подождать! Он жив до сих пор только потому, что повелитель простил ему это вопиющие неуважение. Но мне от