Дочь короля - Вонда Нил Макинтайр

– Чем пьеса, которую я сыграла в Сен-Сире?

– Простите, синьорина Мария, но это действительно намного лучше…

– Но вы же говорили, что остальные пьески пришлись вам по вкусу?

– Да, они, конечно, очень милые, но… я хотел вам понравиться, чтобы вы вышли за меня замуж, когда я вырасту.

– О, Доменико…

Она улыбнулась, на миг забыв о своем огорчении, но не нашла в себе сил унизить его, сказав, что ей не пристало выходить за простолюдина.

– Я слишком стара для вас, я состарюсь еще до того, как вы вырастете.

– Мне все равно! И потом, месье Гупийе – старик!

– Нет, неправда.

И тут она поняла: Доменико ревнует ее.

– Он эгоистичный и подлый, за него никто никогда не выйдет!

– А я не эгоистичный, я не подлый…

– Конечно нет!

– Не важно, что я люблю вас, кантата все равно чудесная! Другие пьески были милые, но…

– Я много лет не упражнялась в игре, не дотрагивалась до клавиш, не сочинила ни одной пьесы. Мне запрещали.

– Это ужасно, – прошептал он.

– Да, это ужасно, – откликнулась она.

– Вы сможете наверстать упущенное?

– Нет, не смогу, Демонико, это время прошло безвозвратно, похищено у меня, и о нем надо просто забыть, перестать себя терзать. Эта музыка на самом деле – дар русалки, и если пьесе присущи какие-то достоинства, то благодарить за них нужно русалку.

Мари-Жозеф гадала, есть ли у кантаты и вправду какие-то сильные стороны, или Доменико превозносил ее, просто чтобы угодить ей, гадала, не испортила ли она своей неискусностью и неопытностью песнь, повествующую о жизни русалки.

В музыкальный салон с величественным видом вошел месье Гупийе, а за ним – стайка загорелых скрипачей и виолончелистов: все они наперебой отирали пот со лба, жмурились в полутемной комнате и требовали вина и пива.

Доменико с заговорщическим видом прошептал на ухо Мари-Жозеф:

– Месье Гупийе сказал, что вам не закончить кантату в срок. Он сказал, что у вас ничего не получится.

– Вот как! – воскликнула она, но потом смягчилась. – В конце концов, он не так уж ошибался.

Доменико склонился над клавиатурой, как будто все это время упражнялся без перерыва, и заиграл кантату Мари-Жозеф.

– Господь свидетель, на моем альте расплавился лак, – пожаловался один из музыкантов помоложе. – В следующий раз, когда мне придется под палящим солнцем без шляпы играть перед королем, все время перемещаясь за ним по саду, возьму свой самый старый инструмент.

– Мишель собирается нахлобучить на альт шляпу, – со смехом провозгласил другой музыкант.

– А мне придется натянуть новые струны, – заметил третий, печально глядя на лопнувшую струну скрипки.

– Держу пари, струна у тебя лопнула из-за этой маленькой пухленькой принцессы, – предположил Мишель. – Надела тысячу серебряных юбок, а у самой небось месячные…

Месье Гупийе в гневе стукнул по полу дирижерской тростью:

– Довольно, Мишель! Вы успели побогохульствовать, оскорбить короля и наговорить непристойностей, и все это за какую-нибудь минуту. Да еще при девице, учительнице арифметики господина Скарлатти!

– Прощу прощения, мамзель.

Альтист Мишель поклонился ей и сосредоточился на бокале вина и куске хлеба с сыром.

– Что вам угодно, мадемуазель де ла Круа? – спросил месье Гупийе. – Зачем вы пришли? Просить, чтобы вас избавили от обязанности сочинять кантату в честь его величества?

– Она завершена, – проговорила Мари-Жозеф.

Она почти не слышала месье Гупийе, потому что слух ее всецело был поглощен игрой Доменико. Когда он играл, музыка звучала совершенно так же, как в ее воображении.

Месье Гупийе подождал. Не получив ни ответа, ни нот, он снова стукнул по полу дирижерской тростью. Мари-Жозеф испуганно вздрогнула, мгновенно вернувшись из мира фантазии в реальность.

– Немедленно дайте мне партитуру! – потребовал он.

– Но Доменико…

И тут она замолчала, пораженная до глубины души. Партитура лежала рядом, на стуле Доменико; он играл по памяти.

Мари-Жозеф неохотно протянула месье Гупийе ноты. Он подержал партитуру в руке, явно удивляясь объему, и быстро пролистал.

– Это что еще такое? Опера? Вы что же, думаете, будто вы – мадемуазель де ла Герр? Вы – дилетантка, женщина – приносите мне оперу и думаете, что я буду ею дирижировать? Бездарно! Безнадежно!

Он попытался разорвать стопку листов пополам, но она оказалась слишком толстой; рука у него соскользнула, и он разодрал лишь первые пять страниц. Он вцепился в них обеими руками, словно пес, терзающий крысу, и с остервенением швырнул покалеченную партитуру на пол. Листы нотной бумаги разлетелись по блестящему паркету.

– Сударь! – Она наклонилась и стала собирать разорванные, помятые листы.

– Вопиющая бездарность! Это ужасно! – Он махнул дирижерской тростью в сторону Доменико. – Неужели вы думаете, что можете сравниться с непревзойденным синьором Алессандро Скарлатти!

Плечи у Доменико затряслись от смеха, но руки на клавишах не дрогнули: он так и играл пьесу, которую месье Гупийе счел произведением его отца.

– Синьор Скарлатти восхищался ею!

– А как же иначе? Он же итальянец – синьор Алессандро восхищался вашей белоснежной грудью, вашими…

– Довольно, сударь, вы оскорбляли меня, как только могли!

Она повернулась к выходу, но месье Гупийе преградил ей дорогу.

– Его величество велел вам сочинить пьеску, всего-то несколько минут музыки! – разразился гневной тирадой месье Гупийе. – А вы оскорбляете меня, оскорбляете его величество! Вы приносите это раздутое страшилище! – Каждую порцию брани он сопровождал выразительным ударом дирижерской трости оземь. – Вы очаровали его величество своим кокетством, но никакое ваше очарование не заставит его закрыть глаза на вашу неудачу, на которую вы обрекли себя сами своей самонадеянностью и высокомерием!

– Вы поступаете нечестно, сударь!

– Вот как? Кантату по праву надлежало писать мне, его величество никогда бы не заметил вас, если бы не исправления, которые я внес!

– Которые внес малыш Доменико, месье Гупийе. Достойно презрения, что вы похитили плоды моих усилий, но присвоить себе заслуги ребенка…

– Ребенка?! Нашли тоже ребенка! – Обернувшись к Доменико, он угрожающе взмахнул дирижерской тростью. – Мне известно из достоверных источников, что ваш «ребенок» – лилипут тридцати лет от роду!

– Мне шесть! – крикнул Доменико, не прерывая игры.

Мари-Жозеф рассмеялась, не в силах сдержаться: уж очень забавно выглядела вся эта сцена, но ее смех лишь окончательно взбесил месье Гупийе.