Голоса - Борис Сергеевич Гречин

свеженадетого подрясника. Слушали его, однако, внимательно. Так или иначе, Алёша, преодолев смущение, сумел сказать главное. Наш государь, разъяснял он, рукоположен в иереи и до сих пор не лишён сана, хотя после выхода из монастыря, в котором провёл десять лет, и запрещён в священническом служении. Его же «архиерейское», или тождественное архиерейскому, достоинство, вероятно, установлено венчанием на царство. Хоть в теперешнем русском православии церковная власть номинально не подчиняется светской, во времена существования Синода сам император был, по сути, первоиерархом, а в иных христианских верованиях вроде англиканства король остался главой церкви и по сей день. Поэтому его, Алёшино, рукоположение через меня не будет в глазах христианства ничтожным актом или детской забавой. Судить о полной действенности этого таинства он, Алёша, конечно, не берётся, — почему, кстати, создаваемую церковь и предложено назвать «Церковью недостойных», — наконец, в любом случае всё это станет колоссальным дерзновением, коль скоро я пойду против архиерейского запрета. Бóльшая часть ответственности за этот близкий к церковному расколу поступок падёт, само собой, на мою голову. Государь, растолковывал Алексей, просто-напросто жертвует собой и своим душевным благополучием, всё — ради успеха нашего проекта, его большей крепости, вещественности, красочности, живости. Упоминание некоего «проступка», в котором мне будто бы крайне нужно исповедоваться, — возможно, не более чем невинный обман, наспех придуманный предлог ради создания Церкви, поскольку, пояснил Алёша, он примерно знает, в чём дело, и готов всех здесь уверить, что предмет моей исповеди, получивший громкое имя «проступка», не только им не является, а и вовсе представляет собой что-то… что-то столь малое, что его и в микроскоп не разглядишь, и только моя достойная восхищения совестливость или, может быть, менее достойная восхищения, но простительная сентиментальность заставляет меня…

«Проходи, дядя, не стесняйся! — крикнул Марк какому-то мужичку, видимо, жителю Зимнего, который собирался пройти лесной тропинкой через поляну, да оробел при виде нашей компании. — Небось, мы, хоть сектанты, не кусаемся!»

«Дядя» поспешно прошёл мимо, втянув голову в плечи, и, едва скрылся из виду, вызвал взрыв смеха, положивший конец Алёшиному объяснению. Смеялись не над Алёшей, но просто были рады поставить таким образом точку в серьёзном деле, даже слишком серьёзном, несколько за пределами понимания большинства.

«Феноменально! — успел пробормотать Штейнбреннер, ни к кому не обращаясь. — Нет, действительно, феноменально! Я-то полагал, что речь пойдёт о неотолстовстве или, в лучшем случае, о лиминальном религиозном течении вроде беспоповцев, но вновь открывшиеся факты заставляют увидеть новую деноминацию как некое — православное лютеранство? Коллеги, помогите мне с термином и подскажите, прав ли я в этом определении!»

Никто, однако, не спешил помогать ему с термином и подсказывать, прав ли он или ошибается.

«Алексей, всё ясно! — подытожила Ада. — Прошу голосовать за создание «Церкви недостойных»! Ну и имечко вы, конечно, придумали, мазохисты…»

«За» были почти все. Воздержался, правда, Марк и, глядя на него, Лина. Иван голосовал «за», но поднял руку одним из последних и как-то демонстративно медленно. Меня, правда, больше беспокоил не Иван, а Марта. Какими глазами она на меня смотрела!

— Осуждающими? — предположил автор.

— Нет! — удивился Могилёв. — Нет… Проникновенными и сочувствующими, мне становилось неуютно от этих глаз. Пожалуй, «неуютно» — слово неточное: да, никто не подходит к разожжённому камину слишком близко, а при этом как же без камина в холодный день?

«Я воздержался, — пояснил Марк, — но, пожалуйста, не считайте, что я пришёл вам тут всем поломать праздник. Просто мне, э-э-э, параллельно, будет ли наш Алёшенька оставшиеся две недели рассекать в ряске или нет». Марта метнула в его сторону сердитый взгляд. «Вы бы это, вашбродь, надели уже на него ряску, и дело с концом! — продолжал Кошт, не подав виду. — А то заморозите нас здесь к лешему! Вон, гляньте, у Линки-то юбка прикрывает только самое «не балуйся»!»

«Под цинично-пролетарские прибаутки, а вовсе не при звуках молитв и песнопений верующих рождается новая Церковь! — вздохнул Герш. — Воистину жаль…»

«А ещё на вече кричат «Волим!», а не рýки поднимают! — сокрушился вслед за ним Тэд. — Чтó у нас тут, партсобрание или земский собор? Моё чувство стиля оскорблено…»

«Ага, чувство стиля! — бросила ему Лина. — На себя бы посмотрел…» В тот день наш «князь Юсупов» вырядился в старый тулуп, именно что в настоящую дедовскую овчину с уже пожелтевшим мехом, которую он, конечно, надел внакидку, так как солнце припекало почти по-летнему.

«У меня нет с собой ни фелони, ни подрясника, — признался я, отвечая на просьбу «Гучкова». — Облачить ставленника в иерейские одежды не могу. Но епитрахиль, правда, взял… Видите ли, Марк Аркадьевич косая черта Александр Иваныч, в православии во священника хиротонисуют через долгий ритуал, водят вокруг престола… Но так как нет у нас ни престола, ни храма, и так как учреждённая Церковь — совсем не Православие, а незнамо что, неведомая зверушка в мире религии, и даже Альфред не смог сыскать ей определения или ярлыка, то давайте этот ритуал сократим как можно».

Достав из портфеля и развернув епитрахиль — свою собственную — я при общем молчании возложил её на Алёшу. Полагалось, изображая хоть видимость похожести на православие, сказать что-то вроде «Аксиос!»[83], но я вместо этого выговорил немного неожиданное для меня самого:

«Ну что же, брат во священстве недостойных… Сам видишь, как вышло…»

Алёша в ответ слабо улыбнулся, будто прося меня этой улыбкой не беспокоиться о малой торжественности происходящего.

После он, отвернувшись от меня, низко поклонился собравшимся, а именно, поскольку мы стояли в центре круга, поклонился на все четыре стороны.

«Простите меня, дурного служку Церкви кающихся, — серьёзно произнёс он, — за малое знание, за малую праведность и за малое подобие священнослужителю».

«Прощаем тебя, брат, прощаем, — ответил Тэд в лад ему, так же серьёзно, без обычной иронии в голосе. — По мощам и елей, по нам и священство».

«Всё в порядке, государь, — шепнул мне на ухо Герш. — Могло быть лучше, но могло быть и гораздо хуже. Что ваши враги разрушили, вы начали строить заново. Хороший знак! Так, глядишь, и всё развернём вспять, и всё ещё изменим…»

«Эй, страшилы, львы, дровосеки и тотошки! — весело крикнул Тэд совсем другим тоном, подводя этой переменой тона черту под произошедшим. — Вперёд, в Изумрудный город!»

Чувство сцены, должен признаться, у него работало как часы: паузу после Алёшиного рукоположения он выдержал достаточную, но и не затянул ни на одну лишнюю секунду.

[6]

— Мой дом, — рассказывал Андрей Михайлович, — хоть и не похожий на дворец волшебника Гудвина, вызвал у студентов бурное одобрение, а кто-то даже вздохнул:

«Эх! Вот