Эта смертельная спираль - Эмили Сувада

Что, если существует какой-то способ расшифровать вакцину, который не убьет меня?

– Все готово, – говорит Новак.

Раздается цокот шпилек по полу, а дроны вновь начинают кружить вокруг меня. Она останавливается возле бака и кладет руки с зеркальными ногтями на ободок. Я открываю глаза, пытаясь удержаться на ногах. Мой голос едва слышен, когда я пытаюсь заговорить, а рука совсем не двигается, когда я пытаюсь схватить Новак за рукав.

Не обращая на меня никакого внимания, она приподнимает бровь и поворачивается к Даксу:

– Пришло время творить историю, доктор Крик. Вакцина загружена в клон-бокс. Готова ли пациентка?

– Все готово, – говорит Дакс, его глаза все еще стеклянные. – Мы начнем расшифровку по вашей команде.

Я качаю головой:

– Ст… – бормочу я дрожащими губами.

Я пытаюсь закричать, но вырывается лишь выдох.

– Давайте приступим, – говорит Новак, пристально смотря на меня.

Дроны кружат вокруг нас, тысячи камер направлены на меня, но никто не замечает, что я хочу остановить это. Новак поднимает алую бровь и расплывается в улыбке, показывая свои зубы.

– Держись крепче, Катарина. Передаю тебе слово.

– Ст… – закрывая глаза, выдыхаю я.

Кабель в моей шее вибрирует.

– Загрузка начнется через три… две… одну…

Лаборатория исчезает. Бак, дроны и искусственный глаз Новак сменяются бесконечной темнотой. И я кружусь в ней, пытаясь найти свет, но вдруг понимаю, что сижу на кафельном полу рядом с окном во всю стену.

Снаружи, словно часовые, возвышаются три горы, остроконечные вершины которых окутаны туманом, а подножие заросло густым зеленым лесом. Небо серое, словно сланец, а края окна оплетены кружевом мороза. Но меня холод пробирает до костей. Я оборачиваюсь и осматриваю комнату, но вижу лишь голые стены, прячущиеся в тени. На стекле тоже нет никаких опознавательных знаков, а над головой с потолка светит единственная лампа дневного света.

– Итак, дорогая, – говорит папа.

Я оборачиваюсь и вижу его в белом халате и с волосами, зачесанными на сторону. На тележке рядом с ним стоит белый сверкающий генкит, из которого к его руке тянется кабель.

– Давай попробуем еще раз, – говорит он.

Я опускаю глаза. Кобальтовая полоса светодиодов сияет на моем предплечье – панель заполнена тысячами приложений. Они мигают азбукой Морзе, говоря мне, что по кабелю генкита закачивается новый алгоритм. Я снова перевожу взгляд на папу и улыбаюсь.

– Не забудь сосредоточиться на дыхании, – говорит он. – Я не допущу, чтобы тебе стало больно. Я буду внимательно прислушиваться.

– Но, когда мне становится больно, я не могу говорить. – Мой голос звучит моложе, и в нем слышны нотки испуга.

Он улыбается:

– Я стану слушать не твой голос, дорогая. Твое сердцебиение отражается на моей панели еще с того времени, как ты была еще малышкой.

Он указывает наверх, и над его головой, прямо в воздухе, появляется диаграмма. Зеленая неровная линия, отражающая биение моего сердца. Оно сильное, стабильное и учащенное от страха.

– Ты готова? – спрашивает он.

Я киваю и сжимаю руки в кулаки. Все мои ногти обгрызены.

– Я готова.

Папа поворачивает круглую шкалу на генките, и кабель, подсоединенный к моей панели, начинает вибрировать. Боль растекается вверх по руке, переходя в плечо и спину. Я глубоко дышу, пытаясь сосредоточиться на дыхании и сдержать страх…

Но это неправильно.

Меня здесь нет. Я в лаборатории Саннивейла, и кабель подключен к моему позвоночнику. Эти воспоминания хотел подавить папа с помощью ЭРО-86? Дакс снизил его уровень в моей крови, и теперь, возможно, я вспомню. Я вскидываю голову, пытаясь отыскать в комнате что-то знакомое.

Но я не помню этого места – я не помню ничего об этом. Панель в моей руке, генкит, код, над которым работает папа. Я осматриваю комнату, но не вижу ничего, кроме трех остроконечных горных вершин, возвышающихся за окном.

– Катарина?

Голос Коула. Я оглядываюсь, но вижу лишь папу, который что-то кодирует с остекленевшим взглядом.

– Кэт, ты в порядке?

– Коул?

Комната расплывается. Воспоминание блекнет, но я до сих пор не понимаю, что оно означало. Не знаю, что папа делал со мной.

И если я не вспомню этого сейчас, у меня не будет другого шанса.

– Что, черт возьми, происходит? Разве ты не видишь, что ей больно?

Сцена меркнет. Голос Коула утягивает меня в реальность. Но я борюсь с этим притяжением, ищу какую-то зацепку, которая поможет мне вспомнить, что же там произошло.

– Кэт, поговори со мной!

Горы грохочут, а реальность сливается с воспоминаниями.

– Кэт!

Я закрываю глаза, а когда открываю, попадаю в мир яркой, искрящейся боли.

Тело бьется в стеклянном баке. Дакс и Новак стоят рядом со мной и держат мои руки и голову над поверхностью. Я задыхаюсь, брыкаюсь, ноги скользят по дну. Боль растекается по моему позвоночнику, как искра бежит по нити взрывателя.

Расшифровка началась. Я не знаю, почему все еще жива, но, судя по всему, это скоро закончится.

– Может, добавить успокоительного? – спрашивает Новак.

– Н-нет, – выдыхаю я.

Не хочу, чтобы меня усыпляли. Если это моя смерть, то я хочу находиться в сознании.

Дакс, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты пришла в себя. – Похоже, он удивлен. – Тебе что-то нужно, принцесса? Болеутоляющие?

– Мне нужно… – Я сглатываю. – Мне нужно, чтобы вы перестали болтать.

Он кивает:

– Хорошо.

Новак поворачивается и кричит через плечо:

– Давайте приглушим свет. И достаньте несколько шприцев с сывороткой. А вы, лейтенант, отступите. Никто не причинит вреда вашей девушке.

Голова запрокидывается. Коул стоит за Даксом с почерневшими глазами, кабель клон-бокса все еще торчит из его руки.

– К-коул, – шепчу я.

Он не должен был вставать. Его должны были пристегнуть к креслу. Если он прервет расшифровку, у нас не будет другого шанса.

Как только Коул слышит меня, его глаза тут же становятся голубыми. Он подходит ближе.

– Катарина, ты в порядке? Что происходит?

– Это просто… причиняет неудобства.

– Все в порядке, – говорит Дакс. – Я отрегулирую наниты.