Космический психолог - Джеймс Уайт

С тех пор, – продолжал О'Мара, не дав Маррасарах прервать его, хотя заметил, что она готова это сделать, – твой опыт помогал мне в работе, дарил мне больше понимания в профессиональном общении с пациентами других видов, удерживал от эмоциональных стрессов. Особенно это сказалось во время последнего происшествия с пациентом Туннекисом, о котором ты пока не знаешь.

Но задолго до того, как я стал осознавать, как велика и неоценима твоя помощь мне, – продолжал О'Мара, – я жутко злился из-за того, что какой-то глупый несчастный случай, из-за которого пострадала твоя шерсть, положил конец твоей многообещающей карьере. И я решил сделать нечто такое, что, согласно материалам, собранным в нашей компьютерной библиотеке, было принципиально невозможно. Я попытался заново отстроить разрушенное здание блестящего ума кельгианки с поврежденной шерстью – отстроить изнутри. Вот этим мы с тобой и занимались половину нашей жизни. Я говорю «мы», потому что ты помогала мне сдерживать злость и бороться с горьким отчаянием, которое влекло тебя к тому, чтобы покончить счеты с жизнью.

Я благодарен тебе и за это, потому что для меня нестерпимо было бы потерять тебя как личность, хотя твой разум остался бы в моем до конца дней моих.

Много раз, рассказывая тебе о Главном Госпитале Сектора, – продолжал он, – я пытался говорить и о себе – все, что мог, но рассказывал бедными, корявыми, неверными словами. Но теперь, если ты согласишься принять мою мнемограмму, ты сможешь узнать обо мне всю правду. У меня было много ошибок, у меня по сей день масса дурных привычек, я – асоциальный тип, у меня полным-полно тайных страхов и фобий с самого раннего детства, и теперь ты можешь узнать обо всем этом. В результате тебе может стать неловко, страшно, моя личность может попросту оттолкнуть тебя. Если это окажется так, то мнемограмму можно будет за несколько минут стереть. Однако я должен тебя предупредить. Результат мнемографии создает впечатление гораздо большей глубины и близости, чем те, что возникают при акте соития, потому что происходит, образно говоря, бракосочетание разумов. Я знал и всегда буду знать тебя именно так, Маррасарах, и хочу, чтобы ты точно так же узнала меня. Прошу тебя, скажи мне «да». Или тебе нужно еще время на раздумья?

– Нет, – ответила она и без всякой растерянности направилась к креслу, стоявшему возле стола, на котором стоял контейнер с мнемографической аппаратурой. О'Мара молча, не решаясь произнести ни слова, собрал, проверил, перепроверил и настроил аппаратуру для записи мнемограммы землянина кельгианке. Так же молча он бережно водрузил на коническую головку Маррасарах шлем и включил приборы. Через несколько минут он снял с кельгианки шлем, думая о том, что это первый и, как он надеялся, его единственный физический контакт с ней. То есть повторный контакт мог бы понадобиться в том случае, если бы Маррасарах попросила бы стереть мнемограмму. Но она только смотрела на него, а маленькие островки ее подвижной серебристой шерсти ходили ровными, спокойными волнами. О'Мара молчал.

– Ну как? Есть проблемы? – спросил он наконец. – С тобой все в порядке? Хочешь стереть запись?

– Нет, да и нет, – ответила Маррасарах. – Теперь я знаю тебя, О'Мара, знаю обо всем, что ты пережил, что думал о себе и о других, кто повстречался тебе в жизни, а особенно – обо мне. Твое сознание уютно устроилось рядом с моим, и я хочу, чтобы это так и было до самого конца моих дней. Но есть в тебе одно, чего я не пойму никогда.

– Что? – спросил О'Мара, и ему показалось, будто захлестнувшая его с головой волна счастья вдруг замерла и готова отхлынуть. – Теперь ты знаешь все и должна все понимать. Что во мне тебе непонятно?

– Я не понимаю, мой партнер по разуму O'Mapa, – ответила Маррасарах, – как тебе только удается сохранять равновесие и не падать, стоя всего на двух ногах.