Беглый в Гаване 5 - Азк

«Внешнее наблюдение: один человек. Идентификация подтверждена: Иванихин, — сообщил „Друг“. — Активных действий не предпринимает. Риск — низкий.»

Иванихин поймал мой взгляд, едва заметно кивнул — мол, «вижу, но не лезу». И в этот момент я вдруг подумал: у него ведь тоже есть своя жизнь, не служебная. Ирен. Невеста.

Он затушил сигарету аккуратно, почти бережно, и остался стоять на месте. Не пошёл следом.

«Поведение Иванихина: сознательное невмешательство, — отметил „Друг“. — Психологический фактор: эмпатия. Личный якорь.»

«Не комментируй, — мысленно буркнул я.»

«Просто отмечаю переменные, — спокойно ответил он.»

В воздухе пахло мокрой листвой, солёной водой и дизелем от далёких генераторов — Куба умела напоминать, что электричество здесь не право, а удача.

— Минуту, Дима, — сказал я. — Не по службе. Почти.

Он чуть прищурился, как будто слово «почти» само по себе было подозрительным.

Я достал из кармана небольшую коробку. Не яркую, не подарочную — обычную, строгую. Он посмотрел, но руку так и не протянул.

— Не надо, — сразу сказал. — Ты же знаешь… у нас это…

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому и не «надо», а «держи». Это не золото, не понты и не взятка. Это вещь, которая тебе по работе пригодится.

— По работе мне приказ пригодится, — буркнул он.

— Приказ время не показывает, — ответил я и открыл коробку.

Часы были простые — крепкий корпус, понятный циферблат, ремешок без блеска. Не «для выходов», а чтобы носить и забывать, что они есть, пока в нужный момент не посмотришь и не поймёшь: успеваешь или уже нет.

Иванихин посмотрел внимательнее. И в этом взгляде я увидел то, что редко видно у людей его профессии: уважение к вещи, которая сделана честно.

— Откуда? — спросил он.

— Давай скажем, что «нашли возможность», — усмехнулся я. — И что это не идёт ни по какой ведомости. Просто чтобы у тебя было своё время, а не только по чужим звонкам.

Он молчал секунду, потом всё-таки взял коробку. Но не открыл сразу — спрятал в ладони, как будто проверял вес решения.

— Костя… — сказал он и остановился. У него явно внутри спорили две привычки: «не брать» и «не выглядеть идиотом».

— Не начинай, — перебил я. — Праздник всё-таки.

Он коротко хмыкнул.

— Праздник… — повторил, будто пробовал слово на вкус. — На Кубе, где даже лампочка — по графику.

— Именно, — сказал я. — Поэтому и часы.

Я уже собирался уходить, но достал второй свёрток — маленький, тонкий. Аккуратно упакованный, без лент, без надписей.

Иванихин сразу насторожился сильнее.

— Это что? — спросил он таким тоном, будто я ему сейчас предложу подписать явку с повинной.

— Это не тебе, — сказал я. — Это Ирен.

Он замер. Имя я произнёс спокойно, но оно сработало как кнопка: на долю секунды Дима перестал быть «лейтенантом с Москвы» и стал просто парнем, у которого есть невеста и расстояние между ними.

— Откуда ты… — начал он.

— Дима, — перебил я мягко. — У нас тут пол-Гаваны слушается, если захотеть. Расслабься. Это просто маленькая вещь. Кубинская. Никакого шика. Чтобы она, когда возьмёт в руки, понимала: ты живой, ты помнишь, ты не растворился в службе.

Он долго смотрел на свёрток и не брал. Потом всё-таки взял — осторожно, двумя пальцами, как улику. И тут же спрятал во внутренний карман.

— Я… не обещаю, что смогу передать быстро, — сказал он, глядя куда-то в сторону.

— Не надо быстро, — ответил я. — Надо точно.

Он кивнул. И впервые за всё время, что мы его знали, сказал не служебную фразу:

— Спасибо.

Я уже повернулся к машине, когда «Друг» тихо напомнил в голове, как будто ставил пометку в журнал:

«Иванихин: эмоциональный якорь „Ирен“. Повышает устойчивость к давлению и снижает вероятность импульсивных решений. Подарки выбраны корректно.»

«Вот уж кому точно не хватало комментариев, — мысленно буркнул я.»

«Я фиксирую факты, невозмутимо ответил он.»

Я сел за руль. Двигатель «Dual Ghia» завёлся мягко, как будто тоже не хотел нарушать эту короткую человеческую паузу.

В боковом зеркале я видел, как Иванихин стоит у ограды и не спешит уходить. Рука у него автоматически коснулась внутреннего кармана — туда, где лежал свёрток для Ирен. И только потом он опомнился, убрал руку и снова стал «лейтенантом».

Но я уже понял: иногда человеку, который живёт на контроле, достаточно одной маленькой вещи, чтобы помнить — он не только контроль. Он ещё и жизнь.

* * *

База отдыха «Тарара» в это время года жила как отдельная страна. Пальмы шуршали своими листьями в темноте, внизу у воды лениво перекатывалась волна, а над дорожками висели редкие фонари — жёлтые, как старые фотокарточки. Пахло мокрой листвой, морской солью и жареным мясом с кухни, где кто-то уже готовил к ночи «праздничный минимум» из того, что удалось добыть.

Мы подъехали без лишней показухи. «Dual Ghia» под колёсами шуршала гравием так тихо, будто сама понимала — не место ей здесь блистать хромом. Щеглов сидел рядом со мной, держа дипломат на коленях как чемодан с секретными документами и за всю дорогу сказал ровно три слова: «Да», «Понял» и «Сейчас».

— Не дрожи, — сказал я, когда мы остановились у главного корпуса. — Это не операция. Это хуже: это женщина.

Он коротко выдохнул — и я впервые увидел, что он действительно волнуется. Не по-курсантски, не потому что «начальство рядом», а по-человечески: как человек, который хочет продолжать нравиться и от этого боится сделать неловко.

На КПП дежурный кубинец лениво поднял взгляд, увидел дипломат, увидел меня — и сразу сделал вид, что ничего не видел. В «Тарара» люди умели не задавать вопросов, если от ответов становилось неудобно.

Алёна вышла через минуту. Лёгкая форма, волосы собраны, в руках — маленькая сумка. С виду обычная стюардесса, если не знать, сколько в таких женщинах дисциплины и сколько в их улыбке усталости от регулярных перелётов.

— Саша? — она остановилась, будто не ожидала увидеть его здесь. Потом взгляд скользнул ко мне, и улыбка стала осторожнее. — Здравствуйте.

— Здравствуй, Алёна, — сказал я. — Мы на минуту. Не больше.

Щеглов кашлянул, словно собирался переводить на испанский, хотя тут и русский был не самым простым языком.

— Это… тебе, — сказал он и протянул дипломат. Потом спохватился, открыл его и достал аккуратно свёрнутый пакет. — Точнее… вот. Из Гаваны. С Кубы.

Алёна взяла свёрток, посмотрела на него, потом — на Сашу.

— Ты же знаешь, я не люблю… — начала она.

— Это не «чтобы откупиться», — быстро сказал он. — Это… просто. Красивое. И настоящее.

Она развернула ткань чуть-чуть — ровно настолько, чтобы увидеть яркий край