Город, которым мы стали - Нора Кейта Джемисин

настигло его в толпе, среди тысяч человек. Однако, похоже, кроме этих двоих, его никто не замечает. Он чувствует себя одиноким в этом городе. Но все же кто-то увидел, что он в беде, и позаботился о нем. К этому контрасту придется привыкнуть.

– Вам, должно быть, где-то перепала отменная дурь, – говорит женщина. Впрочем, она широко улыбается. Это ведь хорошо, да? Значит, она не станет звонить в девять один один. Он вспоминает, что где-то читал, будто в Нью-Йорке принят закон о принудительном лечении, по которому людей неделями удерживают в психушке. Было бы неплохо убедить его спасителей в том, что у него все в порядке с головой.

– Простите, – говорит он, поднимаясь на ноги. – Наверное, я и правда маловато поел или еще что-то случилось. Я… пойду обращусь в неотложную помощь.

Затем все повторяется снова. Станция уходит у него из-под ног… и внезапно оказывается в руинах. Вокруг ни единой души. Картонная подставка с книжными новинками, стоявшая перед круглосуточным магазином, опрокинута, вокруг раскиданы книжки Стивена Кинга. Он слышит, как вокруг него стонут несущие балки здания, как штукатурка и бетон осыпаются на пол и как трескается потолок. Флуоресцентные лампы мигают и дергаются, одна даже грозит свалиться с потолка. Он делает вдох, чтобы закричать, предупредить.

Моргает – и все опять в порядке. Никто из окружающих его людей ничего не заметил. Еще секунду он смотрит на потолок, затем снова переводит взгляд на мужчину и женщину. Они все еще смотрят на него. Они заметили, как он реагировал на то, что видел, но сами не видели разрушенную станцию. Грузный мужчина придерживает его за руку – видимо, он несколько нетвердо стоял на ногах. Психические припадки, наверное, здорово расшатывают вестибулярный аппарат.

– Лучше бери с собой бананы, – советует грузный мужчина. – В них есть калий. Полезно для здоровья.

– Или хотя бы нормальной еды, – соглашается с ним женщина, кивая. – Вы, наверное, просто чипсами закинулись, правда? Мне, конечно, тоже не нравится та дорогущая мерзость, которой кормят в вагоне-ресторане, но так вы хотя бы не будете валиться с ног.

– А мне нравятся хот-доги, – говорит девочка.

– Они ужасные, но я рада, что они тебе нравятся. – Женщина берет девочку за руку. – Нам пора. Вам уже лучше?

– Да, – говорит он. – Правда, большое вам спасибо за помощь. Я так много слышал о том, какие ньюйоркцы неприветливые сволочи, но… спасибо.

– Да бросьте, мы обходимся по-скотски только с теми, кто по-скотски обходится с нами, – говорит женщина, улыбаясь при этом. Затем она и девочка уходят прочь.

Грузный мужчина хлопает его по плечу.

– Ну чего, ты, кажется, ноги протягивать не собираешься. Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть или сока какого-нибудь? Или банан? – подчеркивая тоном последнее слово, прибавляет он.

– Нет, спасибо. Мне правда уже лучше.

Грузный мужчина с сомнением смотрит на него, затем ему в голову приходит новая мысль, и он моргает.

– Если у тебя денег нет, так это ничего страшного. Я заплачу.

– О, нет. Нет. С этим все в порядке. – Он приподнимает свою сумку, которая, если он правильно помнит, стоит почти тысячу шестьсот долларов. Грузный мужчина непонимающе смотрит на нее. Упс. – Гм, тут, наверное, есть сахар… – В сумке лежит стеклянный стакан из «Старбакса», в котором еще что-то едва слышно плещется. Он пьет, чтобы успокоить мужчину. Кофе уже холодный и мерзкий на вкус. Он запоздало вспоминает, что наливал его сегодня утром, перед тем как сесть на поезд…

…

Тут он осознает, что не помнит, откуда приехал.

И, как ни пытается, не может вспомнить, в какой университет поступил.

А затем он вдруг резко осознает, что не знает собственного имени.

Он стоит, потрясенный этим внезапным тройным откровением, а грузный мужчина тем временем морщит нос, глядя на стакан.

– Купи себе на станции нормальный кофе, – говорит он. – Из хорошей пуэрториканской кофейни, ладно? И заодно поешь хорошей домашней еды. Кстати, как тебя зовут?

– Ой, хм… – Он потирает шею, делает вид, что ему нужно срочно потянуться, и тем временем молча впадает в панику, оглядывается и пытается что-нибудь придумать. Ему не верится, что с ним это происходит. Это каким кретином надо быть, чтобы позабыть собственное имя? Из придуманных ему в голову приходят самые обычные вроде Боба или Джимми. Он уже почти готов назваться «Джимми», как вдруг его мечущийся взгляд цепляется за какое-то слово.

– Я, эм-м, Мэнни, – выпаливает он. – А вы?

– Дуглас. – Грузный мужчина упирает руки в боки и явно о чем-то размышляет. Наконец он достает из своего бумажника визитку и протягивает ее. «Дуглас Ачеведо, сантехник».

– Ох, извините, у меня еще нет визитки, я пока не приступил к новой работе…

– Да ничего, – говорит Дуглас. Он все еще задумчив. – Слушай, многие из нас когда-то приехали сюда впервые. Если тебе что-нибудь понадобится, ты дай мне знать, ладно? Я серьезно, мне не трудно помочь. Пустить переночевать, накормить, указать дорогу к хорошей церкви или еще что.

Какая невероятная доброта. «Мэнни» даже не скрывает удивления.

– Ого. Я просто… ничего себе. Вы ведь меня совсем не знаете. Может, я серийный маньяк-убийца или бандит какой-то.

Дуглас усмехается.

– Ну да, только не похож ты на жестокого человека, парень. Ты похож… – Он замолкает, а затем его лицо немного смягчается. – Ты похож на моего сына. Я помогаю тебе так, как хотел бы, чтобы помогли ему. Понимаешь?

Мэнни почему-то понимает: сына Дугласа уже нет в живых.

– Да, понимаю, – негромко говорит Мэнни. – Еще раз спасибо.

– Está bien, mano, no te preocupes[1]. – Тогда он машет ему рукой и уходит в сторону пересадки на нужную ему ветку метро.

Мэнни провожает его взглядом, кладет в карман визитку, и ему в голову приходят сразу три мысли. Первая: он запоздало осознает, что грузный мужчина принял его за пуэрториканца. Вторая: возможно, ему все же придется воспользоваться гостеприимством Дугласа и переночевать у него, особенно если в следующие несколько минут он не сможет вспомнить свой адрес.

А третья мысль заставляет его поднять глаза на табло прибытия и отбытия поездов, где он нашел слово, которое стало его новым именем. Он не назвался Дугласу полностью, потому что в наше время только белые женщины могут так называть своих детей, и над ними никто не посмеется. Но даже в сокращенном виде это слово, это имя, кажется ему более истинным, чем любое другое, каким бы он ни назывался прежде. Пусть он и не осознавал этого, он всегда был именно им. Такова его суть. И больше ему ничего не нужно.

Полностью слово гласит: «Манхэттен».

* * *

В туалете под газоразрядными лампами он впервые встречается с самим собой.

Лицо у него хорошее. Он делает вид, что очень тщательно моет руки – в вонючем общественном туалете Пенсильванского вокзала это даже необходимо, – и поворачивает голову туда-сюда, рассматривая себя со всех сторон. Понятно, почему Дуглас принял его за пуэрториканца: у него желтовато-коричневая кожа, волосы курчавые, но вьются не сильно, так что, если Мэнни отпустит их подлиннее, они станут прямее. Он, может быть, и правда сошел бы за сына Дугласа. (Только вот Мэнни не пуэрториканец. Уж это он точно помнит.) Одет он опрятно: брюки цвета хаки, рубашка на пуговицах с закатанными рукавами, поверх сумки перекинута спортивная куртка – наверное, на тот случай, если где-то будет слишком сильно работать кондиционер, ведь сейчас лето и на улице, наверное, градусов девяносто[2]. На вид точно не скажешь, сколько ему лет – он находится где-то в том нестареющем промежутке между «уже не ребенок» и тридцатью. Впрочем, похоже, ему уже ближе к тридцатнику, если судить по паре случайных седых волосинок в его шевелюре. Карие глаза, очки в темно-коричневой оправе. Из-за них он смахивает на профессора. Острые скулы, резкие ровные черты лица, вокруг рта уже закладываются морщинки. Он симпатичный. Типичный американский парень (только не белый), приятного, невыдающегося вида.