Эта смертельная спираль - Эмили Сувада

– Инстинкты, которыми управляют дистанционно. – Голова кружится от осознания подобного. – Это просто невероятно. Но… это означает, что он может использовать тебя, чтобы нарисовать схему того, какие гены контролируют определенные инстинкты. Никто не мог сделать этого раньше. Ты как Розеттский камень[25] для человеческого мозга.

На лице Коула мелькает нечитаемое выражение, словно облако, закрывшее солнце.

– Он тоже так называл меня. И вычислил сотни инстинктов в моей ДНК, начиная с защитного инстинкта и заканчивая тягой к сладкому. Желание охотиться, убивать…

И тут меня осеняет.

– Он заставил тебя почувствовать все это? Но как он их проверял? Ты был ребенком и еще не мог внятно объяснить, что чувствовал. А значит, папе приходилось проверять это в различных условиях, в различных обстановках, с разной интенсивностью. Он должен был убедиться, что ты не притворяешься…

Коул опускает глаза.

– Он заставлял тебя убивать людей, когда ты был еще ребенком?

Коул кивает. Несколько секунд я пристально смотрю на него, а затем отвожу взгляд. Слеза стекает по моему носу, хотя я даже не почувствовала, что плачу, поэтому прикусываю губу, пытаясь сдержаться.

– Кэт, пожалуйста, не плачь. Это было давным-давно. Я уже пережил это.

– Но это неправильно, – говорю я. Мой голос звучит хрипло, и от стараний говорить громче у меня болит горло. – Он и сам был отцом, а ты ребенком. Но он обращался с тобой как с лабораторной крысой, хотя должен был заботиться о тебе.

– Если бы это не сделал он, то сделал бы кто-то другой. Может, через несколько лет, а может, и десятилетий, но это было неизбежно.

– Нет, – шепчу я, хотя знаю, что он прав.

Если бы это не сделал папа, то в конце концов сделал бы другой ученый. В этом и сложность тестирования на животных. Это же так просто, и это единственное, что люди умеют делать. Когда они узнали все, что только можно, от крыс, то… перешли на кроликов, собак, обезьян и бонобо. А следующими в их списке наверняка стали бы люди.

Но это не оправдывает действий отца.

Коул вздыхает:

– Послушай, Кэт, я многое пережил, но так можно сказать о многих. Думаешь, дети, испытавшие влияние гидры, счастливы? Некоторые из них ели своих родителей. Это жестокий мир, и твой отец сделал меня достаточно сильным, чтобы выжить в нем.

– Перестань его защищать. – Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. – Он заботился обо мне и в то же время причинял тебе боль. Это неправильно. Он держал тебя взаперти…

– Он создал вакцину, – перебил меня Коул. – И только это имеет значение. Больше нет такого понятия, как «правильно», оно исчезло, когда разразилась чума. Иногда нам приходится совершать ужасные вещи, чтобы предотвратить что-то более ужасное. Ты все еще смотришь на мир с позиции добра и зла, но это война, и правила изменились.

– Знаю, – говорю я и снова вытираю глаза.

Я знаю, что он говорит правду, и испытывала те же эмоции, когда читала код расшифровки вакцины. Он лишился детства, а я отказываюсь от своей жизни, но это не значит, что мне хочется так поступать. И не делает наши действия приемлемыми.

Приборная панель джипа внезапно вспыхивает красным, но я так зла и смущена, что не замечаю девочку, пока мы чуть не наезжаем на нее.

– Стой! – кричу я и выворачиваю руль, съезжая в кювет.

Джип сносит забор с колючей проволокой и врезается в дерево. Мое тело подбрасывает вперед, пока подушка безопасности не ударяет меня в грудь, отчего перед глазами расплываются мерцающие звезды.

– Катарина! – Коул отталкивает подушку безопасности. Его глаза почерневшие и испуганные. – Какого черта? Ты в порядке?

– Девочка! – Я дергаю ремень безопасности, открываю дверь и выпрыгиваю под дождь. Темные грозовые облака висят над нами, отчего кажется, будто наступили сумерки, хотя сейчас полдень. Земля превратилась в скользкую грязь, а в воздухе пахнет грозой. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу девочку с изумрудными глазами и пепельно-черными волосами, которые разлетаются от ветра.

Какого черта она делала посреди дороги?

– Мы ведь не сбили ее, правда? – кричу я, а затем прищуриваюсь и прикладываю руку ко лбу, чтобы хоть как-то укрыться от капель дождя. – Что с джипом?

Коул смотрит на меня с водительского места.

– О чем ты?

– Приборная панель, Коул! На ней загорелись красные светодиоды, и мы чуть не врезались в девочку. Нужно найти ее – она могла пострадать.

Я приседаю, чтобы заглянуть под джип, морщась от боли, которая простреливает колено. Но в глубине души понимаю, что мы не могли объехать ее. Я заметила ее слишком поздно, и если мы ударили ее на такой скорости, то вряд ли она осталась жива. Хромая, я обхожу джип и осматриваю капот. Черный, блестящий от дождя металл почти не поцарапан, хотя дерево, в которое мы врезались, расколото. На бампере нет следов крови или каких-нибудь намеков на столкновение.

– Коул, мне нужна твоя помощь. Я ничего не слышу без своих модулей.

Его дверь распахивается, пока я поворачиваюсь вокруг, пытаясь рассмотреть что-то сквозь стену дождя. Но все, что я вижу, это пустые пшеничные поля, скрывающиеся в грозовой дымке. Мы в километрах от цивилизации, посреди заброшенных сельскохозяйственных земель.

Но это не означает, что тут не прячутся выжившие семьи.

– Может, она не пострадала, – говорю я. – Может, мы не сбили ее.

Ботинки утопают в грязи, пока я, хромая, иду по следам от шин до дороги. Шоссе, ведущее на север, пустое, асфальт блестит от дождя, а единственное, что видно на юге – фары джипа Леобена вдалеке.

– Катарина…

– Она стояла здесь, – говорю я, вглядываясь в стену дождя.

Но ее нигде нет. Ни следов, ни крови. Только пустые поля и заколоченные дома. Здесь негде спрятаться и некуда бежать.

– Разве у джипа нет видеорегистратора или чего-то подобного?

Коул хмурится:

– Компьютер не отвечает. Думаю, он перезагрузился из-за аварии.

– Я видела ее, клянусь, но она словно исчезла.

Коул внимательно следит за мной, капли дождя стекают по его рукам и блестят на ресницах.

– Я не чувствую никаких признаков человеческой жизни или тел вокруг. Может, ты видела птицу.

– Птицу? – выдыхаю я и вытираю глаза.

Я видела девочку всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы убедиться в том, что она настоящая. Она стояла, как статуя, посреди дороги и смотрела, как мы приближаемся.