Мертвые земли Эдеса - Софья Шиманская

кивнул. Он провел пальцами по плечу. Кожа в том месте, куда пришелся удар каменного шипа, была тонкая, гладкая и словно чужая – одновременно и онемевшая, и слишком чувствительная.

– Вот и черти ее, когда приспичит. Хотя странный ты, с нее только больше дергался. Да и прах с ней, – махнул он рукой и спешно засобирался, – я тебя денька через три проведаю.

– Позови мою рабыню. Пусть принесет воды.

– Нет, голубчик, позову я господина Авитуса, – лекарь мрачно посмотрел на дверь, – мне нужно работу сдать. Он меня держал тут как собаку на привязи, ни поспать, ни посрать. Дальше уж сами разбирайтесь. Все, бывай. Благодари Фортуну за милость. После встречи с талорцами обычно не выживают.

Старик ушел. Луций проводил его потухшим взглядом. Ему было… пусто. Он свернулся в клубок, принимая тяжелую сонливость, но уснуть снова не смог.

Спустя четверть часа он услышал шаги и голоса за дверью.

– В общем, сынок твой жив, с меня спроса нет, – раздалось уже знакомое ворчание.

– Он мой племянник, – голос дяди звучал раздраженно, – с ним все в порядке?

– Да хоть домашний песик, мое какое дело. Если с ним что и не в порядке, это не по моей части. Я работу сделал.

– Маркус!

– Что Маркус, я у мамы сто два года как Маркус! Говорю же, жив, рот открывает, говорит складно. Корми погуще да пусть спит побольше, скоро снова поскачет. Поболит немного – ну так, чай, поумнеет.

– Отец, прошу, – послышался тихий голос Публия, – отпустим господина Биллария домой. Забери оплату у моего секретаря, Маркус. Твои таланты невероятны. Благодарим тебя.

– Вот так бы сразу, – послышалось удаляющееся бормотание.

Луций подобрался. Дверь открылась, и в комнату вошли Тиберий, потрепанный и осунувшийся, и Публий, на лице которого читалось плохо скрываемое раздражение.

– Луций! – Дядя бросился было к нему, но тут же осекся, видно боясь потревожить, и осторожно сел на край кровати. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем должен бы, – сдержанно ответил Луций, поднимаясь и опираясь на изголовье кровати, – спасибо, дядя.

– Во имя всех богов, я едва не сошел с ума, когда нашел тебя. – Тиберий с такой болью смотрел на грудь Луция, что тому захотелось прикрыться. Он еще не успел рассмотреть свои шрамы, но по взгляду дяди догадывался, что выглядят они дурно. – Этот пожар… на беду, я разучился видеть сны о близких. Я был так захвачен войной, что упустил самое важное.

– Не кори себя. Не пристало прорицателю тратить время снов на меня, – Луций завернулся в тонкое покрывало, – девушка, моя служанка, что с ней?

– Тебя сейчас волнуют рабы? – возмутился Публий. Он стоял, скрестив руки, и холодно смотрел на Луция. – Тебе бы сменить подход, когда их выбираешь.

– Публий! – одернул его дядя.

– Что? Ты представляешь, что ты устроил, Луций? – Публий смотрел на него с ледяным давящим прищуром. – Сколько ресурсов я потратил на то, чтобы замять этот скандал? Я хотел продвинуть тебя в квестуру на будущий год, но теперь ты можешь не думать о ней лет пять, пока люди не забудут этот позор. Талорец?! Ты, Эдерион, взял себе в рабы талорца?

– Замолчи! – рявкнул Тиберий и поднялся, заставив Публия отступить на шаг. – Ты забываешься, сын. Мальчику пробило печень и легкие, раздробило ребра, он едва не сгорел, и ты станешь обвинять его в том, что он связался с талорцем? Его обманули, а он бросился сражаться с ним! Без брони, без подготовки, посреди ночи. – Он повернулся к Луцию и спросил с нажимом: – Так?

Луций кивнул.

– Неважно, в чем его обвиняю я, важно, в чем его обвинят остальные, – процедил Публий. – Слухи о том, что они были в сговоре, уже поползли. Пока я их пресекаю, но это все равно что сражаться с муравьями. Такой удар по мне перед выборами!

– Твои выборы – это твоя морока. – Тиберий махнул рукой, указывая сыну на выход. – Если его вздумают обвинить, разорвешь на нем тунику и покажешь его шрамы. Для этого ты их сохранил.

Публий сжал зубы, но смолчал. Он выдохнул, оправил тогу и направился прочь.

– Даже если тебя не обвинят в сговоре с врагом, Луций, тебя обвинят в глупости и будут правы. Люди не изберут идиота. Юность простит тебе это, но нескоро. На твоем месте я бы оставил политику и нашел другое занятие, – бросил он, перед тем как захлопнуть дверь.

Луций проводил его взглядом. Брат видел его именно таким, каким он и хотел сейчас казаться. Люди готовы бесконечно верить в чужую глупость, особенно в глупость молодых. Хочешь, чтобы твою ложь проглотили, – приправь ее пороком.

Дядя мягко положил ладонь ему на руку.

– Видят боги, я бы хотел защитить тебя, Луций. Но моя должность молчалива, я не могу вмешиваться, не могу свидетельствовать, не могу выступать. Не могу встать на твою сторону, так же, как не смог встать рядом с твоим отцом, – он вздохнул, помолчал и встряхнулся, – но я думаю, все обойдется. Публий пригласил едва ли не полсената взглянуть на твои раны. Даже Авл Овикула приходил – и он согласился не выдвигать против тебя обвинений.

– Брат прав. Я виновен в том, что дурак, а это страшнее предательства.

– Ты никогда не был глуп, Луций, – дядя посмотрел на него с какой-то странной улыбкой, – что ты намерен делать теперь?

– Думаю, судьба ведет меня к тому, чтобы я стал сновидцем. – Луций растер шрам под ключицей. Свежая кожа отозвалась противным зудом. – Грехи сновидцев никого не беспокоят.

– Не все, но многие. Ты видел во снах то, что произошло?

– Да. Я просто… не понял. Не поверил. Там ничего не было: ни лиц, ни обстоятельств. Было больно.

Собственная искренность осталась на языке горечью. Луций уставился в стену, избегая взгляда дяди. Ему не приходилось притворяться. Он выглядел подавленным и разбитым, его бесцветный голос чуть дрожал, а по каким причинам – не так важно. Единственное, чего он сейчас боялся, так это расспросов о талорце. Он не был уверен в том, что сможет изобразить должное негодование.

– Сны о себе – страшный бич нашего дела. Чем они ужаснее, тем сложнее, как правило, их избежать. Учись видеть сны о других, мальчик мой. – Тиберий поднялся и ободряюще потрепал Луция по голове. – Ты останешься в этих покоях. Твой дом… там все сгорело. Мне еще не приходилось видеть такого пламени. – На мгновение он замер и покачал головой, словно прогоняя лишние мысли. – Ты спрашивал о рабыне – она жива, служит сейчас при моих покоях. Пришлю ее к тебе. Отдыхай.

Когда он ушел, Луций тяжело