Другой - Олег Мироненко

В состоянии невесомости Егор некоторое время ещё парил в своей комнате, пока наконец не приземлился на диванчик. И тут разом навалилась усталость, и перед глазами всё закружилось, а потом его стало засасывать в открывшуюся воронку: глубже, глубже…

Пока он не увидел Машу.

Рассказ пятый. Антон Григорьевич и зазеркалье

… Когда Егор открыл глаза, то, повернув голову, немедленно увидел сидящего в низком кресле Антона Григорьевича. Одна ножка у кресла была сломана, и светило в области «чего-там-мудрёного» задумчиво покачивался туда-сюда, очевидно, рискуя обломить ещё одну опору с непредсказуемыми последствиями.

За окном смутно лучился погожий осенний вечер. Егор кашлянул. Антон Григорьевич вздрогнул.

— Ба, проснулся наконец! — бодро произнёс гость. — Вовремя. Я уже начал беспокоиться.

Юноша свесил ноги на пол, обнаружив, что он в одних плавках. Быстро натянул шорты и майку, хмуро осведомился:

— С чего беспокоиться-то? Ну, поспал до вечера. А вы-то как здесь?

— Ты проспал два с лишним дня, — Антон Григорьевич помял себе лицо ладонью. Выглядел он неважно. — Я тебе звонил, телефон взяла мама. Мне пришлось представиться. Потом звонил ещё, и опять разговаривал с мамой. Она уже не знала, что и думать насчет твоего богатырского сна. Тогда я приехал сам, обследовал тебя и решил, что ты должен скоро очнуться. — Тут Антон Григорьевич скупо улыбнулся. — Мы с твоей мамой тебя раздели, ты уж извини за фамильярность. Нашли яйцо, я сказал, что это мой подарок. Ты молодец, что тогда его забрал, пусть будет при тебе: я по-прежнему уверен, что так будет лучше всего. Сегодня я заглянул к вам снова, с полного согласия твоей мамы, и вот… Мы беседуем.

— А я Машу видел, — тихо выдохнул Егор.

Антон Григорьевич разом постарел и осунулся. Он ничего не сказал, только глаза умоляюще вперились в лицо юноши. Тот заторопился:

— Я её недолго видел. Как бы и во сне, и наяву… Она где-то там… В зазеркалье.

— Где? — кашлянул несчастный отец.

— Ну… там, где реальность и нереальность размыты. Я не могу по-другому объяснить.

— М-да… — опустил голову Антон Григорьевич и стал дёргать себя за волосы. — Я ведь учёный… учёный!.. а меня всё время тыкают в какую-то эзотерическую муть, как нарочно, право! Как нарочно!! — выкрикнул он.

В дверь просунулась мамина голова.

— Ох, извините меня, Антонина Семёновна! — Учёный мигом превратился в галантного кавалера, подошёл к двери, взял маму за руку и поцеловал запястье. — Эмоции, знаете ли… Ваш сын поразительные вещи рассказывает. — Он даже хохотнул. — Уникум, одно слово — уникум! Мы ещё немного поболтаем, негромко, ладно?

Мама натянуто улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Антон Григорьевич заходил кругами по комнатушке.

— А… что она там чувствует? — простонал он. — И может ли она там вообще что-либо чувствовать, в этой размытости?

Егор виновато захлопал глазами.

— Там всё по-другому. Я даже не знаю теперь, что сам чувствовал, когда… В общем, там всё не так.

— Так.

Воцарилось молчание. Антон Григорьевич осторожно присел на жалобно скрипнувший диван рядом с юношей. И заговорил — бесстрастно, монотонно:

— Я познакомился с Машиной мамой тринадцать лет назад. Маше сейчас четырнадцать. Наташа… Наталья была серьёзно больна, и никто не мог сказать, что с ней. Я тогда уже подавал определённые надежды, но ещё мало что мог. По крайней мере, гораздо меньше, чем сейчас. Но я не уверен, что смог бы помочь ей и сейчас. — Пауза, взгляд говорящего переместился с одной стены на другую. — Она лежал у нас в центре, по большой части спала. И каждый раз просыпалась другим человеком. Буквально, ничего не помнила о себе прежней. В состоянии бодрствования, которое, возможно, было для неё сном, она ничего не говорила, не отвечала на самые простые вопросы. И слабела, слабела… Я просиживал ночи рядом с ней, глядел на лицо ангела и молил, чтобы она узнала меня, когда выйдет из своей летаргии. Непонятно как, непонятно зачем, я безнадёжно влюбился в безнадёжную пациентку. — Антон Григорьевич закрыл глаза и до конца монолога больше их не открывал. — И вот однажды это случилось. Проснувшись, она увидела меня, улыбнулась и положила свою ладонь в мою. Прошептала: «Я вернулась». Это были первые и последние слова, какие я слышал от Наташи. Она пошла на поправку, набрала вес, начала даже улыбаться. Но не говорить. К нам она поступила из психиатрической больницы, долгая и неинтересная история, в общем, родных или хотя бы людей, кто её знал, установить не удалось. Я стал жить с ней, это едва не стоило мне карьеры, но мне было наплевать на карьеру. Я любил её. У нас родилась Маша. И… вскоре после этого она исчезла. Да, исчезла! Я заснул, обнимая её, а проснулся один. Конечно, я её искал. И конечно, не нашёл. У Маши, совсем малютки, в колыбельке я обнаружил тот непонятный предмет, который два дня назад так неудачно вручил тебе. Он был постоянно при дочери, пока ей не исполнилось десять, она клала его на ночь под подушку и даже разговаривала с ним. Для неё это был подарок от мамы, да я и сам так тогда думал. Иногда этот предмет вдруг начинал источать розовое сияние, я даже не могу передать словами, насколько это выглядело для меня чужим и странным. А для дочки нет: она смотрела на сияние, хлопала в ладоши и смеялась. А потом… я заметил что, Маша, проснувшись, иногда очень долго озирается по сторонам, как будто не понимает, где находится. Конечно, я очень испугался, и выкрал у неё это яйцо. Ей наплёл какую-то ерунду, что, мол, у неё случаются небольшие провалы в памяти — ерунда, у подростков это бывает! — и, очевидно, она сама куда-то запрятала мамину реликвию. Это ложь дала мне возможность провести комплексное обследование дочери, особо не пугая ребёнка, но, конечно, ничего, что могло бы объяснить её поведение, я не обнаружил. Предмет же оказался сплавом из неизвестных элементов с никак не проявляющими себя свойствами. Ладно. Эту штуковину Маша потом искала везде, где только можно: в квартире, во дворе, на улице… пока, наконец, два года назад мы не переехали на новое место, в этот город. И здесь, в этой квартире… Маша стала исчезать. Да, да! Мы могли с ней обедать, и она вдруг таяла у меня на глазах, а потом я обнаруживал её спящей в другой комнате, ничего не помнящей. У меня стало барахлить сердце, и я оказался в больнице. Буквально перед тем, как меня