Голоса - Борис Сергеевич Гречин

«Почему? — не понял я.

«Потому что я ведь не поленюсь перезвонить и спросить про основания. Какие же основания? Ваше, с позволения сказать, «сектантство»? Так если доцент Могилёв устраивает в библиотеке хлыстовские радения, давайте поскорей создадим дисциплинарную комиссию да уволим его, вот и вся недолга! Но это Бугорину невыгодно, тем более что дисциплинарная комиссия ничего не обнаружит, а доцент Могилёв, чего доброго, ещё и вчинит иск за клевету в порядке гражданского судопроизводства. Всё было не так, как вы представляете себе, Андрей Михайлович! Полагаю, что проректору ваше имя даже и не называли, а просто донесли ему «сознательные граждане», что, мол, в библиотеке собирается «некая» группа. Но тут Владимир Викторович дал маху! Потому он дал маху, что Михаил Вячеславович немедленно перезвонил Прянчиковой и устроил той головомойку. А та в ответ залепетала: мол, группа принесла ходатайство от декана исторического факультета. Вероятно, ваш начальник об этом ходатайстве ещё не знал, когда инструктировал «сознательных граждан» передать сигнал, он думал, что вы с библиотекой договорились самостоятельно, и рассчитывал, что весь гнев проректора упадёт сразу на вашу голову. Но не так случилось: первый удар приняла на себя Прянчикова, а до меня проректор дозвонился уже несколько остывшим. Разговор всё равно вышел неприятным — но я вас не «сдал», мой драгоценный! Пояснил, что, дескать, группа студенческих активистов решила создать клуб по интересам, а собираться им негде, и, в общем, ваш покорный решил поощрить молодые таланты на свою глупую голову. От меня просили список «молодых талантов» поимённо, но я ответил, что у себя на факультете сам «разберусь как следует и накажу кого попало». Как раз обдумывал некий грозный для виду и безвредный по существу приказ, когда вы вошли. Считайте, что инцидент исчерпан!»

«Снова не знаю, как вас и благодарить… Так, а почему Владимир Викторович дал маху?» — не понял я.

«Да потому что не предусматривал такого развития событий, а нарисовал в своём уме совсем другое! Потому что он, когда гнев на вас у него повыветрился, вдруг осознал, что позвонят в итоге и мне, а я, защищая себя, назову его как вашего непосредственного начальника. Потому что он бы получился крайним, как ведь на самом деле по бумагам, юридически, он и есть крайний! Потому что мой приказ о возложении на него контроля за лабораторией поломал ему всю интригу, и теперь именно с него Михаил Вячеславович спросил бы, отчего сотрудник кафедры творит всякое непотребство, как он, Бугорин, это непотребство позволил, и где были его, Бугорина, глаза, когда вы, мой дорогой, все эти годы морально разлагались. Отвечать ему было нечего, а в таких случаях люди уходят на больничный. Вторая же причина его больничного вот какая: вы ведь ему сегодня утром пришли всё высказать и швырнуть, образно выражаясь, ему перчатку в физиономию? Как там у Шиллера? «Но, холодно приняв ответ её очей, // В лицо перчатку ей // Он бросил и сказал: «Не требую награды!» «Правильно угадал?»

«Да: что-то очень похожее», — согласился я.

«Ну вот, а перед лицом такого рыцаря ему вовсе не захотелось быть дамой, тем более что ваш провал ему стал не выгоден, — пояснил декан. — Если вас сейчас всячески очернить и уволить, то, возможно, снимут и меня. Или нет — тут вилами на воде писано. Но если и снимут, то в случае скандала, источником которого стала его кафедра, посадят на моё место не его, а Балакирева: сколько ваш начальник ни отрицайся, что был причастен к вашим художествам, какая-то грязь и к его вороту прилепится. Особенно, повторюсь, после моего письменного распоряжения, хе-хе… Он, похоже, вчера сообразил, что при крупном скандале не удастся ему остаться в белоснежных ризах — даже не сообразил, а почувствовал по силе волны, которая обрушилась на голову бедной Таисии Викторовны. Поэтому в настоящий момент мой прогноз такой: Владимир Викторович будет вам, возможно, пакостить по-мелкому, но вплоть до своего назначения на новую должность всерьёз вас не тронет, при том условии, что вы сами не подставитесь. Ещё даже отщипнёт от ваших возможных лавров несколько листьев в свой собственный суп. Хотя полагаю, что он не столько на эти лавры надеется, сколько будет пробовать замазать Дмитрия Павловича тем или иным способом… А уже потом — как Бог даст. Но если ему не удастся после июня уйти на повышение, то с началом нового учебного года, мой юный друг, держитесь крепче!»

«Безвыходная для меня ситуация, Сергей Карлович, — грустно подытожил я. — Можно меня уволить при неудаче лаборатории, и при успехе тоже можно уволить, ведь большое и сложное дело не бывает без шероховатостей, а он все эти шероховатости изучит под лупой, задокументирует и подошьёт в особую папку». Декан кивнул, соглашаясь. «А всего обидней, — закончил я мысль, — что в центре общего внимания — все эти козни, а наш проект никому не сдался и никому, кроме студентов, не интересен!»

«Ну отчего же: мне, старику, интересен… Вам, если только внутри вас всё не перекипело благородным возмущением, я бы советовал продолжать работать с группой над вашими «Голосами». Увлекательная ведь штука! И по возможности подальше от факультета. А вот где — ума не приложу. Хотите, поговорю с директором Реставрационной мастерской? Он мой хороший знакомый. Помню, однажды решили мы с ним… позвольте-ка, — вдруг прервал он сам себя, — что это за шум в коридоре? Топочут как слоны! В чью гениальную голову пришло отпускать студентов через полчаса после начала занятия?! И ещё и орут, как на базаре…»

[4]

— Декан поспешил выйти из кабинета, а я волей-неволей последовал за ним, — рассказывал Андрей Михайлович. — Мы застали самый «хвост» потока, выходившего из большой лекционной аудитории. Студенты шли в ногу, как бы маршируя, а наиболее ретивые и вправду что-то выкрикивали — впрочем, не в полный голос, может быть, боясь, что за настоящий, серьёзный, громкий протест им всё-таки прилетит от факультетского руководства. В нашу сторону они даже не посмотрели. Вся длинная вереница втянулась в лестничную клетку и, спускаясь по лестнице, похоже, продолжала бузить.

У двойных дверей аудитории стояла, растерянная, обескураженная — Настя Вишневская!

«Что за… Это вы, голубушка, отпустили всю кодлу с лекции на час раньше звонка?» — обратился к ней декан совсем неласковым тоном.

«Я не отпускала… — пролепетала Настя. — Они сами…»

«Вот ещё! — поразился Сергей Карлович. — Что значит «сами»? Бунт они, что ли, у вас затеяли местного масштаба? И что они там вопили, кстати, что за «волкат»?»

«Это walk out», — пояснила