Не та война 2 - Роман Тард

class="p1">Кольцо брата, перенесённое пером хрониста ордена в «Liber Promotionum» в тринадцатом веке, и крест прапорщика, прицепленный полковником Добрыниным на моей шинели вчера — в разных материалах, в разные эпохи, в разных империях, в разных языках, — говорят об одном и том же. У них одна и та же функция: они обязывают. Форма кольца и форма креста, золото и серебро, пергамент и бумага — лишь материалы. Внутри них у брата и у прапорщика — одно и то же обязательство перед теми, кому человек обязан тем, что он сегодня живой и этим крестом или этим кольцом награждён.

К вечеру восемнадцатого декабря мне, когда я сидел в своей хижине у буржуйки и допивал чай, стало окончательно ясно, что моя личная история в этом полку, которая в октябре начиналась как история временного чужака в чужом теле, сегодня окончательно приобрела собственное внутреннее содержание.

Я — прапорщик. Мезенцев. У меня на груди — крест полковой. У меня в планшете — тетрадь, в которой я записываю свою полковую и свою личную жизнь. У меня в хижине — Фёдор Тихонович, который за перегородкой готовит мне ужин. У меня в санитарной через сорок шагов — Ржевский, который ко мне относится как к своему. У меня в ротной — Ковальчук, который после второго декабря стал мне братом. У меня в штабе полка — Добрынин, который у полковой иконы мне вчера сказал одну из тех фраз, ради которых люди сорок лет служат в армии. У меня в дивизионном — Ляшко, который за моим плечом зажил. У меня в ближайшей дивизии с восемнадцатого декабря — Лиза, которой я вчера послал первое письмо. У меня в штабе дивизии — Крылов с Вондрачеком на пятнадцатое следующее. У меня в Петрограде в отдалённой перспективе — Вяземский с его «вторым крылом».

У меня, в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском полку, к восемнадцатому декабря четырнадцатого года — есть жизнь.

Не Глеба. Не Мезенцева в исходной калужской версии. А Мезенцева, в моей собственной декабрьской версии, с крестом на груди и с тетрадью в ящике.

Поздно ночью я записал в тетради последнее на сегодня:

«18 декабря 1914 года, вечер. У меня на груди — Георгий. Я этим крестом не хвалюсь. Я его не прячу. Я его ношу, как в „Liber Promotionum“ у братьев Ордена: не для почёта, а в память того, чем я обязан. Перед Добрыниным. Перед Ржевским. Перед Ковальчуком. Перед тремя человек у моих рук — теми, кто сегодня в окопах этой полосы, потому что я не сделал чего-то лучшего. Перед семьёй Ивановых на улице Лыкова. Перед Лизой, которая меня в двадцать минут увидела внимательнее, чем меня кто бы то ни было видел за эти два месяца».

Закрыл тетрадь. Положил в ящик.

Глава 11

Снег под валенками скрипел не так, как вчера.

Я остановился у крыльца, прислушался. Вчерашний скрип был о другом — он был о ночи в окопе перед зорей, когда ещё ждёшь чего-то по ту сторону нейтральной полосы. Сегодня, двадцать первого декабря, в шесть тридцать утра, скрип под подошвой был сухой, мелкий и сосредоточенный, как первый удар топора по дереву, которое уже решили рубить. Воздух резал лёгкие на вдохе и обжигал на выдохе. Над сараем висели ясные звёзды, и от их света тёмная линия сосен выглядела на гребне обрисованной серебряной нитью.

Тишина была другая. В блокадной линии она всегда чуть-чуть дрожала, в ней слышался австриец на той стороне, его кашель за тысячу шагов, его кухня. Эта была пустая. За ней не было никого. Полк уже знал: через десять дней — Карпаты. И тишина впереди — это тишина дороги.

«Hiems acerba», — подумал я. — «Зима горькая. У них была формула, и у нас будет».

Я постоял ещё минуту, поглубже надышался морозом и пошёл обратно в хижину.

Фёдор Тихонович уже грел чайник. В дощатой пристройке, отгороженной от моей половины старой шинелью, пахло свежим тестом и горелым салом — Фёдор колдовал над сковородой. Когда я вошёл, денщик поднял голову от плиты, кряхтя выпрямился, смерил меня особым своим выражением — будто проверил температуру по лицу.

— Вашбродь. Умойтесь.

— Доброе утро, Фёдор Тихонович.

— Оно конечно, доброе. — Фёдор зачерпнул из ушата воду. — Только вода нынче такая, что зубы сводит. Я её чуток на печке погрел. Как раз чтобы лицо терпело, а не отказывалось.

Я умылся над тазом. Полотенце было жёстким от стирки в полковой прачечной. Растёрся докрасна, вернул полотенце на крючок, сел к столу.

— Что у тебя там?

— Оладушки. — Фёдор вздохнул так, как вздыхают над покойником. — Последний раз с настоящей мукой, барин. Я Козлову вчера выменял полпуда — в обозе же впереди ничего такого не будет. Там — что выдадут. А выдадут крупу да сухари. Я этой мукой полк не накормлю, но вас на дорогу — на неделю в горы — должен.

— Ты её бережёшь как ладан.

— Стало быть, и берегу. — Фёдор крестился перед сковородой коротко, мелко, не глядя. — Свежей муки до Пасхи я больше не увижу. И вас этим больше не покормлю. Чай, если в феврале не убьют, в марте мы её вспомним.

Я смотрел, как он кладёт на тарелку три оладья — ровно три, рассчитанные количественно — и знал, что Фёдор будет считать оладьи и весной, и летом, до тех самых пор, пока полк не дойдёт до места, в котором кончается всё.

Я вспомнил, как в позапрошлой жизни — там, в две тысячи восемнадцатом, на ноябрьском фестивале под Великим Новгородом — мы с ребятами мёрзли двое суток ради приза. Грели руки над одним костром, ели полевую кашу из общего котла, шутили, что вот это и есть «настоящее средневековье». Тогда казалось — двое суток в холоде это уже опыт, об этом можно рассказывать. Тут люди мёрзли третий месяц. И до Пасхи им оставалось ещё четыре.

«Реконструкция, — подумал я. — Я столько лет реконструировал то, чего не мог себе представить. А представить себе нужно было совсем не это».

На столе лежали два письма.

Одно — от отца, из Калуги, в потёртом конверте с отметкой почтового вагона Москва — Львов. Письма от отца теперь приходили почти регулярно: раз в три недели, аккуратные, длинные, на двух листах, с обязательными поклонами от соседей и тётушек.