Калибр - Андрей Северцев

подачу, темп, отвод, отдачу, что рвёт механизм; и счёт его шёл заодно с их руками и чертежами.

А холодная половина головы вела меж тем свой счёт, какого он не сказал вслух и не скажет.

Оружие, которое солдат держит сам и носит на плече, до Митрофана уже не дойдёт. «Не ко времени» осталось звенеть, как звенело.

За окном стояла северная ночь, и где-то под той же ночью, за восемьсот вёрст, катился тульский вал. Всё, что ждало его в Туле, лежало, где лежало, и никуда не делось оттого, что он стоял здесь; он не выгадал ни ступени, ни поблажки.

Но сейчас он стоял не один. По одну руку конструктор чертил то, чего ещё нет; по другую доводчик пробовал на металле, как это держать; а между ними приёмщик щупал волос посадки и называл число. Дегтярёв снял с полотна одну из пробных коробок, повернул к свету, дунул, поглядел сквозь зазор и подал ему — молча. Хабаров взял, провёл пальцем по месту посадки. Под пальцем было ровно.

Глава 16

«Большой счет»

С утра в дальнем углу сборочной калили.

Из закалочной принесли малый переносной горн с ручными мехами — на четыре коробки за садку — и поставили под вытяжным колпаком у глухой стены, в стороне от сквозняка с залива. Дегтярёв сам разгрёб вокруг место. Лишняя тяга сбивала огонь, а неровный нагрев был тут первым врагом.

— Греть будем тихо, — сказал он. Не приказал — будто проговорил себе под нос. — Кто скоро калит, тот дважды калит.

Хабаров отщёлкнул крышку отцовских часов и положил их на чистую ветошь, циферблатом вверх. Рядом лёг раскрытый журнал, карандашный огрызок поперёк страницы.

Накануне они спорили как люди, которым важно одно. Фёдоров принёс сорок обработанных коробок одной выделки, ещё не калёных. Разделили их на две равные партии по двадцать; до огня каждую проверили обеими сторонами калибра — все лежали между пределами. Если после поведёт, станок и исходный размер будут ни при чём.

— Вот где всё ломается. — Фёдоров постучал карандашом по коробкам. — Я им поле допуска кладу на бумаге в сотую. А печь кладёт своё, и спорить с печью бумагой нельзя.

— С печью бумагой нельзя, — согласился Хабаров. — С печью можно только порядком.

Теперь они проверяли — можно ли.

Первую двадцатку пустили, как калили под наряд: тем же горном, пятью садками по четыре, но на глаз и без одной выдержки. Коробки клали одинаково, а вынимали по тому, как каждой брался цвет; одна уходила в масло раньше, другая позже. Дегтярёв повёл бровью, но смолчал — уговор был сперва записать обычный порядок таким, каков он есть.

После закалки все двадцать отпустили по одному режиму, дали окончательно остыть, обстучали окалину и понесли к калибру. Хабаров проверил каждую обеими сторонами пробки.

— Двенадцать. — Хабаров отодвинул годные. — Из двадцати — двенадцать. Прочие повело.

— Под наряд так и есть, — отозвался от горна Дегтярёв. — Остальные после руками тянем. А руки нынче где?

Вторую двадцатку вели иначе.

Тот же горн, те же пять садок по четыре, то же положение коробок. Во второй двадцатке закрепляли весь исправленный порядок: ровный нагрев всей садки, выдержку по времени и одинаковый ход в масло. Дегтярёв поднимал всю садку к ровной светлой вишне и держал, не давая ни одной выскочить вперёд. Хабаров считал по часам — не на глаз, не «вроде дошло»; от той секунды, как все четыре взялись одним цветом, он отсчитывал выдержку и говорил вслух:

— Пора.

Спускали в бак поодиночке, ровным ходом, тем же счётом на каждую. Что лёг цвет, что время, что ход в масло — Хабаров заносил в журнал. Карандаш скрипел. Дегтярёв глянул на эту писанину косо, но руку под неё подвёл — клал коробки в горн так, чтоб всякая садка повторяла прежнюю.

После закалки их отпустили по тому же режиму, окончательно остудили, обстучали и понесли к калибру.

Хабаров проверял обеими сторонами. Проходная входила, непроходная не шла — на первой, на второй, на третьей. Ряд рос. На девятнадцатой проходная не вошла; в двадцатую непроходная полезла на полволоса. Обе он отложил отдельно, не пряча.

— Восемнадцать из двадцати. Две не держат меру.

В сборочной было тихо, только у дальней стены вёл свою медленную работу десяток мастеровых. Фёдоров стоял над двумя рядами и не трогал их.

Хабаров перевёл число, как привык переводить, — на сотню. Под наряд, вслепую, выходило шесть десятков из ста; здесь, при том же горне и тех же садках, по записанному порядку — девять десятков. В Туле он уже подымал восемьдесят три из ста — медленно, через скандал, через мёртвую печь. А тут разница легла на полотно двумя рядами. Не новая сталь и не новый способ закалки — тот же старый заводской порядок, только закреплённый по операциям и проверенный калибром.

— На этих сорока новый порядок дал восемнадцать годных против двенадцати, — сказал он. — Не победа ещё. Но повторить стоит.

Дегтярёв вытер руки о фартук.

— По лекалу так и калили, — сказал он негромко. — На заводе, честь по чести, покуда я мальчишкой бегал. Мера, лекало, проба — всё стояло. Это нынче говорят, будто новина. А оно старое. Война пришла — наряд до небес, руки зелёные, печей мало, садку гонят с верхом, чтоб успеть. Тут и стали на глаз, врастопырку. Не выучку потеряли — время потеряли. А без времени выучка не держит.

Он сказал это и снова взялся за клещи, словно лишнего наговорил.

Фёдоров поднял от ряда коробок голову.

— Слышали, подпоручик? — спросил он. — Василий Алексеевич вам всю книгу в трёх словах сложил. Мы тут не новое заводим. Мы старое держим за горло, чтоб не выпустить.

Он взял одну из двух отложенных коробок, ту, что ушла на полволоса, повертел.

— Вот о чём на бумаге годами спорят. Теперь это можно показать не доводом, а числом.

Хабаров молчал. Теперь вся партия лежала в журнале целиком: деталь до огня, режим и калибр после. Открытия не было. Был порядок, который можно повторить.

Фёдоров положил коробку в общий ряд.

— Это надо показать. Не здесь. Словом я вас сюда уже привёз — теперь повезу сам.

— Куда?

— В Петроград. На Литейный.

Дегтярёв у горна не обернулся. Только сгрёб угли поплотнее, чтоб не