Танец с зеркалом - Эльдар Сафин

Социализация, вхождение в общий поток, принятие ответственности за окружающих – это хоровод: обрядовый танец, позволяющий почувствовать себя частью своего рода.

«Вы участвуете в убийстве и узаконенном использовании беспомощных живых существ».

В первой своей жизни я не умел читать и писать. Во второй в багаже знаний у меня уже имелся букварь, четыре тома «Энциклопедии современного быта» Алистера Маккартни и оборотная сторона чека из гипермаркета с непонятной надписью.

– Что это значит?

Продавщица устало подняла глаза, перевела взгляд на чек в моих руках и двумя нажатиями включила информ.

– Одно из стандартных предупреждений для тех, кто пользуется продуктами животного происхождения. Вы покупаете окорочка и сметану – и получаете чек с надписью: что каждый день ради потребителей мыла, кож, яиц, мяса уничтожаются миллионы животных, и еще больше содержатся в недопустимых условиях для того, чтобы…

– Достаточно, спасибо, – перебил я ее монолог любимой фразой Аттилы. – Можете не продолжать.

Любой человек находится в рамках, которые выставили ему окружающие, привили родители и учителя, объяснили старшие товарищи, либо, которые он приобрел сам – добровольно или из-под палки. Так было тысячи лет назад, так есть сейчас, так будет потом.

Беда в том, что рамки современного человека – это сотни и тысячи решеток, пересекающихся друг с другом таким образом, что действительно свободного пространства, в котором можно почувствовать себя уютно и гармонично, не остается.

Выйдя из магазина, я прошел два квартала до заранее облюбованных строительных лесов, закинул пакет вверх, легко залез за ним и еще дважды повторил трюк. Затем сел на заляпанные штукатуркой доски, свесил ноги вниз и раскрыл пакет.

Жареный куриный окорок, сметана, хлеб, молоко и пара вареных яиц – отличный обед для человека любой эпохи.

Самым сложным в последние годы для меня было казаться глупее, чем я есть. Ученые создали несколько клонов из останков, которые, как предполагалось, принадлежали известным доисторическим личностям. Это был шумный проект, быстро закончившийся пшиком. Полтора десятка пищащих и срущихся младенцев мало чем отличались от таких же, рожденных от современных родителей.

Меня выкопали из давно уже ставшего ровным местом кургана на границе Китая и Таджикистана – каждая моя кость была бережно завернута в баранью кожу, скреплена цепочкой из сплава золота и железа и аккуратно уложена на свое место в могиле. Замешательство археологов вылилось в шумиху, а потом на волне интереса меня клонировали вместе с другими невольными участниками проекта.

– Эй, пацан, ты че, не местный? – Четверо подростков, на вид чуть старше меня, стояли внизу. – Слазь давай, есть разговор.

– Доем и слезу, – спокойно ответил я, скусывая кончик кости. – Если спешите, то можете не ждать, я жую медленно.

Они посовещались, и трое полезли ко мне – неторопливо и без охоты, опасаясь нарваться на серьезный отпор. Тем временем я провел костью по доскам вокруг себя, а затем небрежно заштриховал нарисованную область. Результат мне не понравился, и я начал было крошить скорлупой в шести точках, но вовремя вспомнил, что у нынешней цивилизации верх и низ не являются сторонами света, – и ограничился четырьмя.

Все трое поднялись на мой ярус, но подойти не решались. «И не решитесь», – подумал я.

Однако их рыжий друг, стоявший внизу, этой трусости не понимал. Ему было невдомек, что теперь я кажусь старше, сильнее, опытнее, удачливее. Он орал, требуя скинуть нахала к нему.

– Хочешь поговорить – залезай сам. – Мое предложение ему не понравилось, но он все же вскарабкался наверх, матерясь и сыпля угрозами, а потом нерешительно замер в двух шагах от меня.

– Ну, ты это… – пробормотал он. – Не наглей, здесь наш район.

– Ваш – потому что вы здесь живете?

– Да.

– Ну, тогда это не только ваш район. – Я усмехнулся, глядя в их озадаченные рожицы. – Я тоже здесь живу, так что район – наш. Зовите меня Шаманом.

Глафира Владимировна в свое время стала первой женщиной – капитаном-лейтенантом российского флота. Потом за полгода сделала мгновенную карьеру до контр-адмирала – кому-то из иностранных бонз пускали пыль в глаза, мол, и у нас ни женщин, ни геев в армии и на флоте не притесняют, а всячески продвигают вверх и уважают.

Такого быстрого взлета ей никто не простил, и после вступления во все нужные блоки и альянсы тридцатипятилетнюю контр-адмиральшу без шума спровадили на пенсию. Старые друзья сторонились ее, новых как-то не появлялось.

С родственниками неуживчивая Глафира поссорилась еще в юности, и ни мгновенный взлет, ни резкое падение ее с ними не примирили. Мужчины появлялись нечасто и почти сразу под разными предлогами получали пинок под зад – кто за то, что тюфяк и мямля, кто за рвачество и грубость.

В сорок три года она подала документы на усыновление ребенка. Не меня – другого, и взяла бы его, но именно в тот самый момент кураторы нашего проекта опомнились и решили, что детдом – это хорошо, но было бы не вредно развести деток по разным семьям. Какой смысл ломать жизнь двум десяткам альфа-самцов, запирая их вместе в переходном возрасте?

И меня всучили контр-адмиралу. Остальных двенадцатилетних клонов распределили еще лучше: скифского вождя – в семью оперного певца, древлянского князя – к заместителю губернатора Пскова, хазарского царя – к известному актеру, сыну и внуку знаменитых режиссеров.

Глафира сильно переживала, что я не могу работать с компьютером и потому не хожу в школу. Подозревала симуляцию и умственную отсталость, но я смог доказать, что не тупой и не ленивый – просто мозги так устроены, что не верю в компьютеры. Вижу перед собой – но не верю. Вот когда поверю, тогда и засяду за игры и сайты.

Книги, подсунутые ею, я не читал. С ними была та же история, но чуть попроще. Читать в детдоме меня научили, но привыкнуть к этому занятию я так и не смог. Письменность оказалась чуждой мне магией, чем-то понятным, но при этом слегка подпорченным, что ли. Небольшие надписи я понимал влет, при необходимости мог воспользоваться энциклопедией или справочником, но целенаправленно прочитать целую книгу без отвращения не мог.

Зато каждый день я расспрашивал приемную мать обо всем. О ее детстве, о школе, о политиках и актерах, о религиях и обрядах. Она рассказывала, а потом ночью зарывалась в учебники – чтобы лучше объяснить мне еще что-то.

И чем дальше мы заходили в беседах, тем четче я понимал, насколько чужд этому миру. Понимал, почему простые заклинания не работали, почему обереги не защищали. Я разговаривал с госпожой контр-адмиралом, сделав ее своим проводником в эту реальность, как проходил в свое время через мертвых в загробный мир. Постепенно беседы стали откровеннее, и она уже не удивлялась моим вопросам.

– Зоофилия – это когда с животными, педерастия – это когда мужики с мужиками, некрофилия – это когда с мертвыми…