Без права подписи - Айлин Лин

Всё будет хорошо. Я буду рядом, за дверью, помни, ты не одна.

— Спасибо, Илья Петрович, — непослушными губами ответила я, вяло улыбнувшись.

Вскоре экипаж остановился у ворот.

Двор был тихий, со старыми деревьями вдоль дорожки, несколько пациентов в тёплых халатах гуляли под присмотром санитара. Главное здание стояло в глубине. Двухэтажное, с высокими окнами, и, как ни удивительно, оно не было угрюмым, давящим, в отличие от лечебницы Штейна.

На крыльце нас уже ждал молодой врач в белом халате.

— Добрый день. Илья Петрович Громов? — спросил он.

— Он самый.

— Профессор вас ждёт. Прошу, следуйте за мной.

Я поправила шляпку, и пристроилась за адвокатом.

Нас повели по длинному коридору, затем по лестнице на второй этаж.

Воздух в клинике пах карболкой и какими-то лекарствами. Окна выходили в сад, и за стёклами белел тусклый осенний свет. На подоконниках стояли глиняные горшки с комнатными цветами. Кстати, у Штейна окна были уже, и без растений в виде украшений.

Навстречу нам прошла женщина в платке и тёмном платье, со стопкой чистого белья в руках. Она взглянула на нас с лёгким любопытством, приветливо кивнула нашему сопровождающему и пошла дальше.

Я же думала о том, как мало иногда нужно, чтобы подобное место перестало походить на тюрьму.

У предпоследней двери провожатый остановился и постучал костяшками в филёнку.

— Войдите, — отозвались изнутри низким голосом.

Мы вошли.

Кабинет был просторным. Вдоль одной стены от пола до потолка тянулись книжные шкафы, стекло на дверцах поблёскивало в дневном свете. На столе лежали бумаги, раскрытая папка, несколько исписанных листов, пресс-папье, чернильница и песочница.

Корсаков стоял у окна. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке, сидевшем безукоризненно. Борода подстрижена коротко и ровно; у висков седина, ранняя для его лет. На вид ему не дашь больше тридцати пяти, но держался он так, будто ему в два раза больше.

А ещё примечательными в его облике были внимательные светло-карие глаза. Цепкие, замечавшие любую мелочь. Передо мной стоял выдающийся учёный девятнадцатого века.

— Илья Петрович, — произнёс он, шагнув навстречу и протягивая руку. — Рад встрече. Давно не виделись.

— Рад не меньше вашего, Сергей Сергеевич, — ответил Громов и крепко пожал ему руку. — Позвольте представить вам Александру Николаевну Оболенскую, именно о ней я вам писал.

Психиатр повернулся ко мне, скользнул взглядом по моему платью, по шляпке, затем снова посмотрел в лицо.

— Александра Николаевна, — кивнул он, — рад знакомству.

— Сергей Сергеевич, — ответила я и чуть склонила голову, — И я рада знакомству, — собственный голос показался мне суше обыкновенного.

Корсаков ещё секунду смотрел на меня, потом повернулся к Громову:

— Илья Петрович, не откажите в любезности подождать нас в соседней комнате. Вам сейчас подадут чай, свежую газету, чтобы не скучали.

Громов коротко глянул на меня. «Не бойся и не наделай глупостей», — читалось в этом взгляде.

— Разумеется, — с улыбкой ответил он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Доктор указал на кресло для посетителей.

— Присаживайтесь, Александра Николаевна.

Я подошла и села, аккуратно положив сумку на колени. Сергей Сергеевич занял место за своим столом и, посмотрев мне в глаза, произнёс:

— Письмо Ильи Петровича — это одно. Я хочу услышать вас. Александра Николаевна, расскажите мне всё с самого начала.

Глава 17

Я положила на стол скорбный лист и пододвинула к Сергею Сергеевичу. Он не взял бумагу сразу, выждал секунду, и только потом начал читать.

Пока он читал, я говорила, как учил Громов: ровно, по порядку, без лишних отступлений. Начала с заточения, дошла до побега. Не забыла и о методах лечения: ледяные ванны, горькие микстуры, от которых мутился рассудок, ремни, которыми меня привязывали к кровати так, что потом на запястьях и щиколотках оставались кровавые полосы. Корсаков слушал, не перебивая. Смотрел в скорбный лист, изредка переводил взгляд на меня и вновь на бумаги. Только один раз, когда я впервые назвала имя Штейна, в его глазах мелькнуло раздражение.

— Случалось ли вам не принимать микстуру? — спросил он вдруг, не поднимая головы.

— Да.

— Каким образом?

— Два пальца в рот, как только сиделка выходила.

Тут он, наконец, поднял на меня глаза, несколько секунд смотрел молча, потом взял перо и сделал пометку в тетради.

— Продолжайте, Александра Николаевна.

И я продолжила, дошла до побега и подкупа Штейна, до всего, что казалось мне важным. Но чем дольше говорила, тем яснее чувствовала: Сергей Сергеевич слушает внимательно, а всё-таки ждёт не этого. Моя тщательно выстроенная речь не задевала его. Проходила мимо.

Я замолчала на полуслове. Пауза получилась долгой. Где-то в коридоре прошли торопливые шаги, за ним другие, потом всё стихло, лишь часы в углу кабинета продолжали тихо тикать.

— Это всё правда, Сергей Сергеевич. Но не с этого следовало начинать, — произнесла наконец без затей, и виновато улыбнулась. — Илья Петрович дал мне советы, я верю ему, он человек большого жизненного опыта и высокого ума. И тем не менее я поступлю по-своему.

Корсаков положил перо, чуть наклонился ко мне, и вроде даже весь подобрался. Он не торопил, давая мне время собраться с мыслями. Сидел и ждал.

— Я начну с Огонька.

— Простите? — переспросил Сергей Сергеевич.

— Мой попугай был небольшим, оранжево-зелёным, шумным и ласковым. Он любил сидеть на плече и жевать воротник… Его убил Андрей, мой кузен. Свернул одним движением шею. Я ещё не успела оправиться после потери родителей и Фёклы, моей помощницы, с которой мы вместе выросли. Гибель птицы стала последней каплей. У меня случилась истерика. И дядя, воспользовавшись этим, поместил меня к Штейну.

Говоря это, я уже не держалась за выученный порядок. Во мне заговорила не осторожная расчётливая женщина, а та девочка, у которой отняли всё сразу, — голос дрожал и срывался, я дала волю эмоциям, став Сашей Оболенской. Я позволила человеку напротив заглянуть мне в душу, увидеть в её глубине тёмный неподъёмный камень скорби и отчаяния, который есть и будет со мной всегда.

— Огонька подарил папа, — сипло прошептала я, судорожно вобрав воздух в грудь и со всхлипом его выпустив.

Я смолкла, при этом глядя на свои руки, костяшки пальцев побелели — так крепко я вцепилась в свою сумку. В кабинете было тихо. За окном качалась ветка, и, касаясь стекла, скреблась по нему.

—