Джихангир-Император. Прошедшее продолженное время - Александр Петров

– А по мне – да хрен с этой войной, лишь бы… – тут я понял, что говорю глупость и раскрываюсь перед ехидным мужичком, который с удовольствием раззвонит всем. – Да хуй с ней, пусть хоть козлу ее отдадут.

Джек с большим неудовольствием воспринял необходимость убить пару суток в никчемных занятиях. Явь забытой богом планеты в сравнении с миром, который открывался ему в навеянных прибором грезах, казалась ужасным кошмаром. Только вот проснуться было нельзя.

Впрочем, классические размышления о бабочке и мудреце недолго мучили Эндфилда. Джек был рационалом и практиком, а оттого не строил иллюзий о том, что первично.

Вечером он забрался в свой импровизированный глайдер и устроил гонку на предельной скорости, сваливаясь в глубины каньонов и поднимаясь к самым вершинам горных пиков.

Светило опустилось к горизонту, не давая ни тепла, ни света. Из разреженной атмосферы конденсировались газы, намерзая коркой на шлеме и сочленениях защитного костюма.

Обогрев стекла был отключен. Видимость приближалась к нулю. Близость каменных стен и безумная скорость грозили неминуемой гибелью. Но именно это нужно было Капитану, чтобы оторваться от видений и всеми мыслями, чувствами и сенсорным восприятием снова вернуться в печальную реальность. Ему это не вполне удалось.

Древние видения немного подсадили потенциал синапсов, украв свежесть восприятия узника холодной планеты.

Но в назначенный час он снова оказался в Старом Владимире, преодолев тысячи парсеков и сотни веков. Закончив путешествие, Джек, как это у него повелось, сбросил в аппарат информацию, а потом принялся за чтение подсмотренного в далеком прошлом.

«… Меня тошнило, мучительно выворачивая наизнанку внутренности.

«Кто мог сделать такое?» – крутилось в голове. Мирон, тихий, невредный мужик, лежал на куче мусора во дворе со спущенными штанами и задранной рубашкой.

Из зада торчала арматурина, толстая, ребристая и ржавая. Руки и ноги возницы были переломаны во многих местах, пальцы расплющены. На теле – длинные порезы и глубокие колотые раны.

Было видно, что раны почти не кровоточили. Залитое слезами лицо было мертвенно-бледным. В рот натолкано грязное тряпье. Широко открытые глаза с побелевшими радужными оболочками смотрели с выражением запредельной, невыразимой муки.

– Посрать, наверное, пошел, – заметил один из ратников. – Тут они его и подхватили.

– Вампиры, – подтвердил другой. – Их работа. Я такого в Покрове насмотрелси. Мучают, и в глаза смотрят, жисть забирают. Доведуть до обмороку и давай ножом резать. А как от боли очнется, снова жисть из него тянуть.

– Вот страсть…

– Чего встали? – прикрикнул лейтенант Кротов. – Тело накройте холстиной. Да кол в сердце вбейте.

– Не встанет он, сказки это, – слабым и растерянным голосом сказал отец.

– Встанет – не встанет, – ворчливо заметил лейтенант. – Когда встанет – поздно будет. Ты, Андрей Сергеич, не встревай. Лучше мальцу своему помоги. Не надо ребенку на такое смотреть.

– Да, конечно, – с готовностью согласился папа.

Он поднял меня и повел к лагерю. Сзади раздался удар. С тихим хрустом деревяшка вошла в остывшую плоть.

Тем временем другие поисковые группы нашли остальных. Сегодня в князевом войске и обозе недосчитались пяти человек.

Телеги с грохотом покатили по мостовой. Людей не надо было уговаривать быстрей убраться с места ночевки.

Дядя Федор, погоняя Маруську, бурчал себе под нос: – «Давай, милая, уноси нас отседа. Теперь начнется… Нащупали нас мертвяки окаянные. Таперича живыми не выпустять, гады подземные».

Какое-то время я мало что соображал после увиденного. Мне случалось видеть убитых и присутствовать при публичных казнях. Но то, что сделали с мужиком немертвые, не укладывалось в голове. Они просто выжали его, как тряпку, деловито, спокойно выдавив из тела жизнь.

Я смотрел по сторонам, ни на чем не задерживаясь взглядом. Ночь в Мертвом городе лишила меня всякой возможности удивляться. Я словно постарел лет на сто и чувствовал себя дряхлым дедом, который никак не дождется теплых дней. Я сказал об этом отцу, он помрачнел и ответил:

– Терпи, Данилка, не один ты страдаешь. Ты, я, дядя Федор, его Маруська, стражники, амазонки, князь – все… Излучение.

Я кивнул и отвернулся. Где-то в глубине шевельнулась легкая досада и тут же пропала. Мозг не нашел, за что зацепиться в настоящем, и мысли плавно вернулись на несколько дней назад.

Излучение… Я много раз слышал это дурацкое слово. Пытаясь представить его, я воображал его как густой, серый туман, который ползет в пространстве. Стоит попасть в его поле, как непременно умрешь, потому что под излучением жить нельзя.

На деле все оказалось гораздо обыденней, проще и страшнее. Мы не умерли. Стазисное поле увеличивалось постепенно, отбивая желание мыслить и чувствовать, смотреть и двигаться.

За Купавной пошел мертвый лес. Было видно, что огромные, толстые деревья долго сопротивлялись тому, что их убивало. Ели и сосны нагибало, уродливо раздувало и закручивало, перед тем как превратить в гниющие деревяшки. Потом лес кончился, начались поля, сплошь заросшие борщевиком и болиголовом.

Перед Балашихой всякая растительность пропала, начались рыжие глинистые пространства, полные сплошной, непролазной грязи. С неба моросил бесконечный мелкий дождик.

Колонну придавил густой туман. Возницы с трудом угадывали дорогу, где остатки щебенки не давали завязнуть телегам. Влажность и холод заставляли мечтать о крохотном костерке, чтобы согреться и высушить влажную одежду. Но в этом Богом проклятом краю не горели даже взятые с собой дрова.

Город внезапно появился из серого непроглядного ничто. Сначала дорога стала неровной. Возникли откосы, бугры и впадины. Скоро из грязи проступили куски кирпича, стекло, камни с торчащими ржавыми прутьями, железные балки, мятые листы металла, изъеденные коррозией в мелкую сеточку.

Дядя Федор негромко костерил князя, переживая за лошадь. Завалов стало меньше, они словно по волшебству подобрались к обочинам, образуя кучи много выше человеческого роста.

Вдруг в пыльном, грязном хламе отчетливо проявился кусок стены с окнами. Руин становилось все больше. Они делались все выше, образуя стены и коробки строений. На них появились крыши, двери и рамы. Развалины постепенно превращались в дома. Город, будто подводная лодка, всплывал посреди топкого глинистого моря.

По мостовой гулко стучали копыта и дробно грохотали деревянные колеса телег. Эти звуки метались в пространствах уличных лабиринтов, лишь подчеркивая тишину умершего мегаполиса.

Я с удивлением отмечал непривычную ширину проезжей части и тротуаров, удивительную сохранность строений и сухих деревьев, отсутствие птиц и животных.