Не та война 1 - Роман Тард

— Ракету из нашего окопа пустил старший унтер Дорохов.

— Всё одно. Хорошее совпадение вышло.

Я промолчал, потому что «хорошее совпадение» в его лексиконе означало вещь, к которой армия всё-таки приходит — когда все работают как надо.

— Подпоручик Свешников говорил, что у вас четыре сектора по ориентирам. Мы их сегодня повторим с Дороховым и Бугровым, чтобы у нас в роте все знали. Если к нам ещё придёт — хочу, чтоб сектор вы получили в первую минуту, не в третью.

Он слегка выпрямился.

— Так точно, ваше благородие. Я им тоже план подготовлю письменно. У меня бумаги немного — у вас не найдётся?

— Найдётся, — я полез в планшет, вытащил два чистых листа из своей скудной стопки. — Держите. Сегодня вечером нарисуйте. Завтра утром возьму.

Он благодарно взял. Я не задержался.

По обратной дороге к землянке Ковальчука я вспомнил, как четыре дня назад, сидя у чужой койки в лазарете, я формулировал себе в голове две вещи про «медиевистскую нить»: она не работает как прогрессорский рычаг, она работает как подсказка места для ночного лагеря. Сегодня, двадцать второго октября, моя подсказка для ячейки правого фланга уже сработала. Это — одно. И вот ещё одно: сегодня же я начал работать не только местом, но и людьми. Кротов. Седых. Лиза — Елизавета Андреевна, я мысленно поправил себя. Неверов. Это уже люди. Сеть.

В «Die Regel des Deutschen Ordens» был тринадцатого века раздел о том, как комтур должен «знать всякого брата в доме своём по имени, по происхождению и по возможной нужде». Устав требовал от комтура еженедельного смотра, на котором каждый брат мог быть назван по имени, и на котором, если у брата была какая-то нужда — больной родитель в мирской деревне, порванная кольчуга, непонятный страх, — комтур был обязан об этом узнать. Орденский историограф четырнадцатого века Виганд из Марбурга писал, что в доме Мариенбурга эту процедуру проводил лично великий магистр Винрих фон Книпроде, и ей он, Виганд, приписывал «крепость братства, позволившую Ордену выдержать долгие войны».

Я не комтур. Я прапорщик. Но тому же принципу, у меня теперь, в роте, есть тридцать восемь человек. И восемь из них я по именам ещё не знаю — по списку Бугрова, который лежит у меня в планшете. Узнать их мне надо к пятнице, крайний срок. Плюс унтер Дорохов, о котором я уже кое-что знаю от Фёдора. Плюс Бугров, о котором я знаю меньше, чем хотел бы. Плюс Седых, о котором я не знаю ничего, кроме того, что у него был «Огонёк» позапрошлого месяца и что его мать, вероятно, ему шлёт журналы. Плюс Неверов — пулемётчик, тяжёлый. Плюс Кротов — на лазаретной койке. Плюс Елизавета Андреевна Чернова.

Цепочка выходила длинная. Но я её мысленно нарисовал, записал для себя: кто жив, кто в лазарете, кто я ещё не знаю. Это был мой второй список за сутки. Первый — для Ржевского. Этот — для себя.

В землянку Ковальчука я пришёл уставший, но не надломленный. Кирюха сидел за столом, дописывал какое-то длинное письмо.

— Серёга. Живой?

— Живой.

— Кротов?

— Жив, в сознании, обещал вернуться.

— Дай Бог. Садись, ужинать будем. Фёдор, гречку разогрей.

Я сел. Снял шинель, повесил. Заметил, что руки больше не пахнут утренней пороховой смесью — пока шёл, дождь это вымыл. Щека, к которой прижималась тёплая гильза, подсохла и стала зудеть. Голова была тяжёлая, но чистая.

Где-то на юго-западе, у третьего батальона, на дальнем фланге, глухо пробухала одна серия австрийских снарядов — может быть, четыре, может быть, пять. Мы с Ковальчуком одновременно замолчали, послушали. Серия закончилась.

— Пристрелка, — произнёс Ковальчук. — Как у них вчера. Значит, завтра могут попробовать снова.

— Думаю, так же.

— Серёга, — он поднял глаза от письма. — Ты хорошо сегодня стоял. Я уже говорил, повторю. И ты, Серёга, по-моему, совсем стал другой. Ты это знаешь?

Я ничего не ответил. Молчание в этот момент в нашей землянке было самым точным, что я мог сделать.

Ковальчук не стал настаивать. Он положил перо, свернул письмо, и мы сели ужинать.

Снаружи над позицией опускался серый, дождливый октябрьский вечер. В моей голове, помимо воли, ходила одна фраза, которую я там разве что тихо проговорил:

«Я посмотрел на женщину, и мне впервые за четыре дня захотелось вернуться».

Фраза оставалась у меня внутри, без адресата. У неё был один адресат, в моей прежней жизни, и был другой — в этой. И впервые я не был уверен, чей именно голос её сейчас выговорил.

Завтра утром, подумал я, двадцать третье октября.

Может быть, к нам придут снова.

Глава 10

Позиция 4-й роты. 23 октября 1914 года.

Они пришли в пять тридцать две.

Я запомнил минуту, потому что до этой минуты успел посмотреть на часы Мезенцева — серебряные, с одной погнутой стрелкой. Фёдор их завёл накануне. На циферблате было ровно пять тридцать, когда я вышел из землянки Ковальчука и двинулся с Дороховым к правому флангу. Две минуты мы молча шли по ходу сообщения. На третьей — в тылу у австрийцев ухнуло, и сразу, без перехода, пошёл плотный артиллерийский огонь по нашему правому участку.

Первый разрыв лёг точно в стык. Там, где мы с третьей ротой начали соединительный ход и не успели его закрыть.

— Вниз!

Я лёг. Дорохов рядом. Следующий разрыв ушёл за нас, в расположение второго отделения. Третий — по ложному пулемётному гнезду. Мешки с землёй разлетелись веером. Четвёртый. Пятый. Они били плотнее, чем вчера, и точнее. Вчера у них была общая площадь. Сегодня — карта.

— Они нас вчера пересчитали, — Дорохов говорил негромко, в землю. — На этот раз пришли по-серьёзному.

— Ракету.

— Седых послал. Я видел.

Артиллерия Свешникова заработала почти сразу. Глухие двойные удары в нашем тылу: трёхдюймовые. Я считал: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть снарядов. Пауза. Ещё шесть. Он работал сериями, по всей шкале. Против их плотного огня его три орудия были как три свечи против ветра, но они были.

Шестой австрийский разрыв лёг по ложному гнезду. Я услышал, как над нашими головами с треском пошла дробь мелких осколков, и как коротко, по-собачьи, вскрикнул кто-то шагах в двадцати левее. Я не поднимал головы.

— Сколько?

— Девять минут, — Дорохов смотрел