Гримус - Ахмед Салман Рушди

Укрепленная силой своей любви, Эльфрида считала своей непременной обязанностью делиться частью этой силы со слабыми. Уход за калеками и помощь голодным она считала привилегией и оплатой долга. Такое рвение обеспечило ей столько же друзей, сколько и врагов. Не каждому нравится, когда ему помогают; не все обитатели К. с готовностью принимали невинную помощь миссис Эльфриды. Оборотной стороной ее солнечной жизни было то, что многие начали считать ее самодовольной.

То, что Эльфрида прекрасна, не могла скрыть даже вуаль; на несколько секунд Взлетающий Орел пораженно замер на пороге «Эльбаресто» – вместе с Вергилием освещенный желтым светом, который лился из дверного проема, и мерцающей лампой над их головами. Два силуэта наблюдали за изящной фигурой призрачной ночной всадницы.

На миг их глаза встретились; и в этот миг вселенная словно бы мигнула, время куда-то провалилось, и обитатели города замерли в характерных для них позах – превратившись в полотно, застывшее в секунде вечности.

Самая необычная парочка среди завсегдатаев «Эльбаресто» восседала за круглым низким столом примерно в середине длинного узкого зала. Один из этой двоицы был человек необыкновенно крупный, настоящий медведь, каковое впечатление подкрепляла медвежья шуба, которую он носил почти круглый год, хотя в К. почти не бывало сильных холодов. Возможно, из-за шубы лицо этого человека было ярко-красного цвета. Походило оно на кривой помидор. На лбу горошинами висели капли пота. Густые брови мощно заворачивались к переносице, нависая на своем пути над сверкающими глазами. Человек этот говорил быстро; его когтистые руки так и описывали широкие, опасные дуги.

Второй в паре был так же тонок, как первый широк, так же строен и элегантен, как первый тяжеловесен; изящный мужчина с молодым лицом и обычными для острова Каф древними глазами. Сейчас эти глаза выражали бесконечную скуку – более того, они словно выражали ее по привычке. Они были незаметно опущены и следили за тем, как утонченные пальцы мужчины резко и точно отрывали пауку лапку за лапкой.

Изящного мужчину звали Хантер. Его полное имя было Энтони Сен-Клер Перифайт Хантер, однако его товарищ называл его Два Раза. Это прозвище прижилось в К. не столько из-за скрытого в нем оскорбления, сколько из-за привычки Хантера часто повторять, что он все в своей жизни «пробует дважды». Медведеподобный мужчина с его безошибочным чутьем на очевидное спросил однажды: почему, мол, именно дважды? – на что Хантер с легким презрением дал ответ, в котором звучали отголоски многих веков хорошего кровосмешения:

– Первый раз для того, чтобы узнать, понравится ли мне что-то; второй раз для того, чтобы выяснить, был ли я прав.

– Вот те на! – загрохотал тогда медведь. – Малыш, ты и впрямь Два Раза!

Его рев полностью затмил изящную ухмылку Хантера.

Медведя звали Пекенпо. В К. он был также известен как Одноколейный Пекенпо. Это был любитель рассказывать истории, которые никто не подвергал сомнению, – он был слишком большим, чтобы хоть кто-то захотел обвинить его в рассказывании небылиц. Рассказы Пекенпо изобиловали легендами Старого Запада: как-то он, по его словам, стоял лицом к лицу с Диким Биллом и заставил его опустить глаза; в другой раз он голыми руками завязал узлом винтовку самого Уильяма Бонни; рассказывал он и истории о золотой лихорадке и городках старателей, где мужчины были мужчинами, а женщины помнили, что значит благодарность. В момент остановки времени Одноколейный досаждал мистеру Хантеру своей любимой историей, слышанной тем уже тысячу раз, и которой, в частности, объяснялась такая странная кличка. Вторым объяснением прозвища Пекенпо была его постоянная навязчивая манера снова и снова пересказывать одно и то же.

В течение нескольких столетий подряд Одноколейный Пекенпо выслеживал в лесах Северной Америки местного снежного человека – большенога. Поймать его Пекенпо так и не смог. По этой причине его истории были пропитаны агрессивной меланхолией неудачи и бесплодных выдумок о том, как ускользнула большая добыча. Как раз для того, чтобы изловить снежного человека, Пекенпо и согласился взвалить на плечи бремя бессмертия; и лишь неохотно убедившись в том, что с большеногом у него ничего не выйдет, он в конечном счете стал кандидатом для острова Каф.

– Было время, – рассказывал он, – когда я готов был поклясться, что этот большеног – баба. Иначе почему он, сволочь. так коварен и так глумится надо мной? Будь он человеком, решил я, он точно был бы бабой и так изводил бы мужиков почем зря, концы им обрывал – знаешь, бывают такие стервы. Глупая это была мысль, ну что он женщина, но я вбил ее себе тогда в башку, и хоть трава не расти. Один раз мне приснилось, как я его, ее то есть, трахнул… Господи, та еще была рукопашная! Он бы тебя пополам переломил – и это как минимум, мистер Два Раза.

– Я бы попробовал… – спокойно отозвался Хантер.

– Дважды, – грохнул Одноколейный, заглушив глас своей аудитории. – Да. Но все равно. Приятно было выслеживать его. Словно обхаживаешь норовистую красотку, которую нужно приручать постепенно. Мысль о том, что он баба, первый раз пришла мне в голову, когда я увидел у ручья его след. Блеф это был или двойной блеф? В какую сторону он действительно ушел? Я всегда доверял своему чутью. Оно помогает выслеживать любую добычу лучше всякого запаха. Если знаки не совпадают с твоими ощущениями, про знаки можно забыть. В этом, кстати, и заключается разница между великим охотником и паршивым.

– Но ты его так и не поймал, – любезно вставил Два Раза.

– Пару раз видел, – ответил Одноколейный. – Один раз заметил издали: размерчик еще тот, огромный, как гора, – он пер через густой лес, словно того и не было. Когда я туда прибежал, осталась только просека, такая, словно танк прошел. Когда такое видишь, невольно просыпается уважение.

На мгновение Пекенпо замолчал.

– Во второй раз, – продолжил он затем, – большеног сам ко мне пришел. Вообще спать на его территории – это рискованное дело. Обычно я вокруг костра устанавливал тревожную систему – натягивал проволоки, чтобы звенели колокольчики и кастрюли гремели. Однажды ночью проснулся, а он тут как тут, стоит надо мной и смотрит. Прошел через все проволоки, словно днем, чтобы хорошенько меня разглядеть. Тогда-то я и понял: нет, этот бабой быть не может. Я лежал не шевелясь, словно мертвый, а он кивнул и пошел обратно в лес. Я повернулся, чтобы взять ружье. А РУЖЬЯ-ТО И НЕТУ! Он отнес его на другую сторону костра. Ох, и хитер же он был. И вот