Нить надежды - Яна Завацкая

Ско протянул мне руку.

— Меня зовут Ильтен. Можно просто Ильт.

— Я уже поняла. Меня зовут Синь. Синагет Ледариэн.

— Красивое имя, — похвалил он, и мне стало приятно. Ладонь Ильта оказалась твердой, сухой и теплой.

— Ты серетанка?

— Наверное. Не знаю. Выросла на Серетане.

— Глаза у тебя артиксийские.

— Да, мне это говорили. Но я не знаю своих родителей. Я выросла в школе.

Ильт с сочувствием посмотрел на меня и кивнул. Чем-то неуловимо он напоминал мне Элдженета. Не знаю даже, чем… внешне, вроде, совсем не похожи. Я подумала об Элдженете и ощутила острый приступ тоски. Неужели все, все кончено? Никогда не вернутся те времена — школа, девчонки… и Элдженет, друг Лус где-то там на заднем плане. Бравый капитан Дзури. Змей забери, да и белгазийская база для меня сейчас казалась потерянным раем.

Впрочем, я не так уж далека от истины.

Мы долго разговаривали. Как-то у нас поехало, как по маслу, едва речь зашла о кораблях и оружии. Я рассказывала Ильту про «Страгонов» и «Найков», наверное, это были государственные тайны, но какие к змею сейчас тайны… Ильт от души веселился.

— Четырнадцать ракет, говоришь…

— Ну да. «Воздух-земля» или «воздух-воздух»… А если космические вешать, то восемь. Но это редко так бывает, чтобы с полной загрузкой… Знаешь, радиус-то сокращается.

— Ох, бедняги… радиус сокращается.

— А что, у вас не так? На ваших ландерах?

— Ну у нас тоже есть понятие радиуса действия… в парсеках, — пояснил Ильт. Я застонала.

— Так ты сама-то летала?

— Ну да, случалось. В школе. Я только на шестом «Страгоне»…

— Ага. Ну и как?

— Да ничего, до шести «же» я свободно держу.

— Боже ты мой, какое варварство! Сколько тебе лет-то было?

— Семнадцать, восемнадцать… А что?

— А гравикомпенсаторы на что?

— Ну уж простите… не придумали… умишком не вышли… звиняйте великодушно.

Я ехидничала, а на сердце скребли кошки. Тебе бы, змеиное отродье, выйти разок из пике на шести, на восьми «же»… А Грейт не справился с управлением, или что-то там отказало, так и не разобрались, и не сработала катапульта. А на ваших супер-пупер-ландерах стоят гравитационные сплетения, и вы вообще не знаете небоевых потерь, разве что в подпространстве какой одиночка заблудится.

Ильт тоже напропалую выдавал государственные квиринские тайны. Даже, забывшись, начинал мне рисовать пальцем на стене схемы связи гравитационной ходовой части с реактивной. Я никак не могла понять, каким образом эти части взаимодействуют, и как получается, что при их совместной работе так улучшаются все летные показатели…

Вскоре принесли ужин. Мы взяли миски и вернулись на законные, насиженные места. На них уже никто и не претендовал, и похоже, все тихо смирились с тем, что я общаюсь с новичком. Оно и вполне естественно — ведь полицейским как-то несподручно иметь дело с бывшей преступницей, а ско без разницы, он не серетанец. Ну и его можно понять, я ведь девушка молодая, красивая… Уверена, что в черепушках моих товарок зрели целые кладези сплетен, готовые в любой момент взорваться вулканом. Но мне это как-то безразлично. Тут уж не скажешь о нас ничего плохого, верно? Ведь мы все время на виду у всех, и все видят, что Ильт даже рукой меня не коснулся ни разу…

Я вознамерилась проглотить выданную вместе с ужином таблетку сэнтака. И тут рука Ильта перехватила мое запястье. Я с удивлением посмотрела на него.

— Ты чего?

— Подожди немного, — попросил он. Я опустила руку с таблеткой. Ильт прошептал.

— Не ешь эту гадость. Можно в туалет выбросить, если незаметно.

— Поздно, — ответила я так же тихо, — я уже привыкла.

Ильт яростно помотал головой.

— Отвыкнешь.

— Это очень тяжело.

— Ты сможешь. Синь, пойми, пока мы не в зависимости от них — мы не рабы на самом деле.

Я молчала, глядя в пол, не зная, что ответить. Ильт, в общем-то, был прав. Я легкомысленно отнеслась к сэнтаку, но ведь именно так Аригайрт и добивается полного подчинения своих рабов. Не надо бы таблетки принимать… лучше перетерпеть. Но…

— Ильт, не все ли равно? Ведь нам уже не выбраться с Глостии… Это теперь наша жизнь.

— Ты ешь кашу, — посоветовал он. Мы налегли на еду, чтобы не вызывать подозрений. Таблетка так и была зажата у меня в кулаке. Действительно, пойти в туалет и выбросить. Она быстро растворяется, никто не заметит…

— Я лично не собираюсь там задерживаться, — негромко сказал Ильт.

— А что делать? — спросила я жадно.

— Бежать, конечно.

Я вдруг сообразила.

— Подожди, ты же ско… у вас должны быть эти… подпространственные маяки.

— Нет у меня маяка, — сказал Ильт, — он на бикре крепится. Помощь вызвать мы не сможем. Но что-нибудь обязательно придумаем. Только надо желание это сохранить, понимаешь? Не сдаваться.

Это он про сэнтак… Не сдаваться. Но ведь от него освободиться уже невозможно. Сколько раз нам говорили. Ломка, и все такое. Я принимаю уже достаточно долго.

— Ильт, я уже две недели принимаю. Я не смогу.

— Сможешь, — яростные угольно-черные глаза блеснули на меня, — сможешь. Ты ведь легионер. У тебя получится.

Получится… даже стонать ведь нельзя будет.

— Ильт, если они узнают, что мы не принимаем таблетки, будут вводить насильно.

Он кивнул.

— Мне уже вводили насильно, — сказал он, — я согласился на таблетки поэтому. Но здесь контролировать каждого они уже не могут. Надо просто аккуратно это делать. Синь, две недели — не так страшно. Два дня перетерпишь, не больше…

…Таблетка упала бесшумно. Никакого плеска не было. Но я тут же спустила воду, и в шуме унитазного водопада шипение растворяющегося сэнтака потерялось окончательно.

… Глин оборачивает флакон носовым платком, потом, испытующе глядя на нас, достает из кармана розоватую круглую таблетку, бросает в жидкость. Сэнтак шипит, растворяясь.

— Круто! — глаза Мики блестят.

— А то!

Глин поболтала флаконом и сделала первый глоток грапса. Лицо ее сразу покраснело, выступили слезы. Глин поспешно отправила в рот кусок хлеба и передала грапс дальше. Следующей оказалась я. Глотнула, набрав побольше воздуха.

Все-таки здорово с сэнтаком. Всего-то пара глотков, а… все такие милые вокруг, такие добрые… хочется всех любить, петь и болтать без умолку…

Сэнтак, ты сыграл со мной страшную шутку. Когда-то казалось — символ свободы, маленького подросткового бунта против осточертевших преподов и сволочного Кэр-Нардина. Теперь — символ рабства… Все равно ведь рабства. А какая разница, мы все равно рабы, и в школе были рабами, и на Базе я выполняла задание, которое вовсе не хотела выполнять, и вообще по жизни никакая свобода меня не ждет. Змеева военная карьера. Ну, буду сэнтак собирать, не все ли равно. Это хоть приятно… приятно… очень приятно. Это рай.