Энтогенез-1 - Юрий Бурносов

что это Шурка-Баянист со своими подпевалами!

— Так Баянист вроде под тобой ходил.

— Да тупой он, как валенок, накосячил пару раз, я и завязал с ним работать. Он уж год как сам по себе.

— Ладно, допустим, я тебе верю. А зачем этому поручику Скальберг нужен был?

— Говорю же — не знаю. Он мне вообще говорил легавых не трогать, чтобы, значит, они мстить не начинали.

— Умный, мерзавец. И где же мне его найти?

— Он хитрый, гасится ото всех. Мы его раз десять пытались пропасти, он все время уходил.

— Выглядит как?

— Ну, он такой… ничего в нем нет, только глаза.

— Что с глазами?

— Болят, — огрызнулся Белка и снова плеснул водой себе в лицо. — Цвет его глаза меняют. То обычные, а то голубой с зеленым.

— Глаза меняют цвет? — переспросила Эмма Павловна.

— Да. Я сам охренел, как увидел.

— А еще что?

— Ничего…

Эмма Павловна задумалась.

— И что, ты вот так легко отказался от миллиона? — спросила она после непродолжительного молчания.

— А где он, тот миллион? Он мне все уши тем миллионом прожужжал: миллион, миллион, миллион. Хоть бы копейку я с того миллиона увидел.

— И не увидишь. Федор, я сейчас уйду, ты здесь прибери…

— Стойте! Я знаю, как он выглядит! Могу на Лассаля с вами прийти, — заорал Белка.

— Зачем ты мне? Сама приду и найду этого твоего поручика, если ты мне не свистишь.

— Как ты его искать будешь, ты же не знаешь, какой он из себя! Только я с ним дело имел, больше никто!

— Какая разница? Найду шофера с разными глазами.

— Он же не всегда с разными!

Эмма Павловна усмехнулась:

— Жить хочешь?

— Кто ж не хочет?

— Подружка твоя.

Белка прислушался. Тоськи больше не было слышно.

— Так чем же ты можешь оказаться мне полезен?

— Хабар! Весь хабар отдам!

Эмма Павловна рассмеялась:

— На что мне твой помоечный хабар?

Крыть Белке было нечем. Он видел, как размытая фигура страшной Эммы Павловны растворяется в пелене слез, застивших глаза. Федор надавил Белке на плечи и поставил на колени.

— Ты не бойся, я быстро.

В это время в комнате, куда Васенька с Юрой увели Тоську, раздалось два негромких хлопка.

— Все, отмучилась, болезная. — Федор покопался в ящике с ножами и достал большой, для нарезания хлеба.

— Брось нож, петух, — послышалось из-за спины.

Федор и Белка обернулись. Белка почти не видел Тоську, слезы продолжали течь, но он догадывался, что выглядит она не лучшим образом.

— Э, лярва, брось пушку! — давящим голосом сказал Федор. — Добром прошу!

— Хрен ты угадал, — сказала Тоська.

Стреляла она, видимо, через подушку, потому что хлопало совсем негромко. Первые две пули ушли в молоко — Белка услышал, как лопнуло стекло в буфете и посыпалась битая посуда. Зато две другие попали в цель — Федор хрюкнул и упал рядом с Белкой на пол.

Тоська уронила револьвер на пол и запричитала:

— Ванюрик, не виноватая я! Не знаю, как они нас нашли!

— Заткни хайло.

Минут пять Белка еще отмачивал свои глаза и вроде проморгался. Хаза превратилась черт знает во что, но страшенней всего было смотреть на Тоську — вся в крови и синяках, левый глаз совсем затек, щеки распаханы бритвой, как и плечи, и руки, и все остальное.

Белка распорол наволочку, обильно смочил ее самогоном и попытался обработать раны. Тоська зашипела, как кошка, и оттолкнула его.

— Я сама.

Она взяла тряпку и велела:

— Лей.

Запахло сивухой. Тоська материлась, плакала, но смывала с себя кровь. Белка думал, что если сейчас чиркнуть спичкой, то они оба полыхнут, как факелы. Но было совсем не до курева, требовалось срочно остановить кровь.

Перевязав порезы всем, что только нашлось на хазе, Белка оделся, зарядил револьвер и натянул сапоги.

— Куда ты? — спросила Тоська.

— Не ты, а мы. Одевайся, надо валить отсюда.

На улицу они буквально выпали. Во время спуска по лестнице из раны в боку Тоськи хлынула кровь. Тоська завыла и запросилась обратно, но Белка взял ее на руки и потащил. Запнувшись за порог, он потерял равновесие, открыл дверь головой Тоськи, и они упали на мостовую. Выматерив друг друга и весь белый свет, они встали, и Белка вновь взял Тоську на руки. Они надеялись поймать какое-нибудь коляску или автомобиль.

Словно на заказ, за углом стоял грузовик. Белка подбежал к кабине и заорал:

— В Мариинку, быстро!

В кабине сидела какая-то здоровенная баба и щуплый шофер. Баба посмотрела на Белку и растерялась.

— Как вы здесь… — начала она. Белка сразу узнал голос Прянишниковой.

Он отпустил Тоську, вынул револьвер и направил ствол бабе в лоб.

— Выметайся.

Эмма Павловна, все еще в ступоре от неожиданного появления Белки, начала вылезать.

— Эй, ты, за баранкой, — предупредил Белка, — дернешься — пить не сможешь, все в дырки выливаться будет.

Эмма Павловна еле-еле вышла из кабины, едва не наступив на Тоську. Белка грубо отпихнул ее в сторону и помог подруге сесть в машину.

В это время Прянишникова побежала. Она бежала неуклюже, ее рыхлое тело тряслось, и казалось, что бежит не женщина, а студень… но бежала она достаточно быстро. И при этом орала:

— Помогите, убивают!

Белка выстрелил, не целясь, и умудрился промазать. Второй раз — тоже мимо. Он плюнул и бросился догонять. Но не успел он сделать и десяти скачков, как взревел двигатель и в машине что-то бахнуло. Белка обернулся и увидел, что тело Тоськи с простреленной башкой выпало из кабины на тротуар. Грузовик поехал. Нога Тоськи зацепилась за дверь, и ее тело потащилось рядом с подножкой, подпрыгивая на брусчатке и оставляя густой багровый след, похожий на варенье. Потом нога все же отцепилась, и грузовик, проехав по Тоське задними колесами, оставил ее лежать у бордюра.

В это время Прянишникова уже нырнула за угол. Белка плюнул и бросился за ней. Когда он добежал до угла, Эмма Павловна проворно заскочила в какой-то подъезд. Белка тоже поднажал и вбежал внутрь.

Попав в темный подъезд с ярко освещенной улицы, Белка на мгновение оказался слеп и глух — в ушах отдавалось только биение сердца. Пытаясь сдержать одышку, он прислушался к темноте. Было тихо. Сбежала, тварь!

Белка бросился к черному ходу и попробовал выйти во двор. Дверь не шелохнулась, видимо, с наружной стороны забили. Куда в таком случае делась жирная тетка? Неужели хватило ума и сил взбежать по лестнице? Времени на это у нее почти не было, но жить захочешь — полетишь. Он начал подъем, осторожно, на цыпочках, чтобы не услышала. Поднявшись