Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

аппарату ИВЛ. Подключичный катетер с вазопрессорами. Бедренный катетер, от которого тянулась магистраль к плазмаферезной установке. Три капельницы на штативе, каждая со своей задачей, своим ритмом, своей скоростью. Семен и Тарасов сделали хорошую работу ночью — по листу назначений видно, что всё отработано чётко, без сбоев.

Я подошёл к койке, машинально проверил капельницы, глянул на показания монитора, оценил цвет кожи пациента — бледный, но уже без той мертвенной серости, которая пугала меня вчера. Пульс ровный, дыхание аппаратное, зрачки реагируют. Живёт.

И тут Шипа, которая до этого момента бесшумно стояла у дверного проёма, вздыбила шерсть.

Я не сразу заметил — обернулся только на звук, низкий, горловой, вибрирующий, похожий на рычание электрического трансформатора. Шипа стояла, выгнув спину дугой, и каждый призрачный волосок на её полупрозрачном теле встал дыбом, как иголки на дикобразе. Хвост распушился втрое, уши прижались к голове, а глаза — зелёные, обычно холодные и оценивающие — горели сейчас так, словно за ними включили аварийную подсветку.

Она смотрела на Величко.

Нет, не на Величко. Сквозь него. Или на что-то, что было внутри, или рядом, или за ним, — что-то, чего я не видел, но что Шипа видела с такой ясностью, что всё её трёхсотлетнее самообладание разлетелось в мелкие осколки за долю секунды.

— Шипа? — позвал я тихо. — Ты чего?

Она не ответила. Вместо этого — прыгнула. Одним длинным, текучим движением, как струя воды, пущенная из шланга, перемахнула через аппаратуру и приземлилась прямо на грудь Величко. Её призрачные лапы утонули в больничном одеяле, не примяв ткани, — бесплотная, она не имела веса, но от удара её приземления по палате прокатилась волна, которую я почувствовал не кожей, а чем-то более глубоким, каким-то рецептором, для которого у медицины обоих миров нет названия.

— Шипа! — я шагнул к койке. — Слезь с него! Он пациент, а не когтеточка!

Кошка зашипела. Не на меня — на Величко. Или на то, что пряталось в Величко. Шерсть на её загривке стояла дыбом, полупрозрачное тело светилось ядовитой зеленью, и из горла вырывалось непрерывное, утробное рычание, в котором древний инстинкт хранителя перемешался с чем-то ещё — чем-то первобытным, до-человеческим, тем, что существует на границе между духом и зверем.

Кардиомонитор пискнул, выбив экстрасистолу. Потом ещё одну. Ритм дрогнул, но удержался, вернулся в норму, и зелёная линия снова побежала ровными зубцами.

Я замер.

Шипа не нападала на пациента. Она его защищала.

Глава 2

— Чего ты бесишься? — спросил я мысленно, косясь на окно, за которым маячила медсестра. — Что не так?

Шипа не обернулась. Её глаза были прикованы к лицу Величко с такой интенсивностью, с какой снайпер держит цель в перекрестии прицела.

— Запах, — произнесла она, и голос её был низким, утробным, вибрирующим на грани слышимости, как будто слова прорывались сквозь рычание. — Я знаю этот запах, двуногий. Я чувствовала его в своей больнице, во Владимире, когда искала Ворона. На стенах. В подвалах. В тех местах, где раньше была энергия, а стала пустота.

Она замолчала. Хвост ударил по одеялу — раз, другой, третий — и замер.

— Это запах того, кто забрал их, — закончила Шипа. — Запах врага.

Я стоял неподвижно. Кардиомонитор пищал. Центрифуга плазмафереза гудела. Аппарат ИВЛ вдыхал и выдыхал с механической пунктуальностью. Обычные звуки обычной реанимации. А у меня внутри только что произошло землетрясение.

Архивариус.

Мысли, обрывки мыслей, куски гипотез, которые сталкивались друг с другом, разлетались, рекомбинировались и порождали новые вопросы быстрее, чем я успевал их формулировать.

Величко = Архивариус? Бред? Или не бред?

Я посмотрел на серое лицо на подушке. Леопольд Константинович Величко, магистр, один из виднейших целителей Владимирской губернии, дядя Семёна, человек, которого мы вчера вытаскивали. Человек, чьи сосуды рвались на моих глазах, чья кровь была отравлена патологическим белком, чьё сердце останавливалось дважды за ночь. И на этом человеке метка Архивариуса?

Мозг тут же выстроил цепочку.

Архивариус — мощнейший менталист. Это мы знали. Он создавал ментальные конструкты, управлял людьми на расстоянии, обманывал восприятие, подделывал реальность. Серебряный показывал мне, как это работает: когда менталист такого уровня хочет, чтобы ты видел умирающего, — ты видишь умирающего. Когда он хочет, чтобы Сонар показал амилоидоз, — Сонар показывает амилоидоз. Теоретически. Теоретически он мог создать иллюзию болезни настолько убедительную, что даже я, со всем своим опытом двух миров, купился бы.

Зачем? Проникнуть в Центр. Оказаться внутри, в самом сердце моей крепости, под охраной моей же команды, в двух шагах от людей, которых я защищаю. От Ордынской с её уникальным биокинетическим даром, который Архивариусу мог понадобиться для чего-то невообразимого. От Семёна, через которого можно было давить на меня.

Элегантно. Дьявольски элегантно. Приехать под видом умирающего магистра, заставить меня самого уложить его в палату, подключить к аппаратуре, приставить круглосуточную охрану — и всё это ради того, чтобы никто не заподозрил, что враг уже внутри.

Троянский конь прям.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль немного отрезвила бегущие вразнос мысли.

Стоп. Контраргументы. Без них это все паранойя, а паранойя убивает диагноста вернее, чем некомпетентность.

Болезнь была настоящей. Я видел это своими глазами. Не через Сонар. Кожа, которая рвалась от прикосновения. Сосуды, лопавшиеся под давлением патологического белка. Кровь, густая и мутная, забитая амилоидными фибриллами, которые оседали на фильтре плазмафереза бесформенными хлопьями.

Тарасов ставил подключичный катетер и матерился, потому что вена рассыпалась под иглой. Ордынская держала биокинетический барьер на износ, удерживая ткани от распада. Зиновьева считала показатели, и цифры были реальными, объективными, не зависящими ни от какого ментального воздействия.

Нельзя подделать разрыв вены. Симулировать отложения амилоида в тканях тоже нельзя. А обмануть центрифугу плазмафереза, которая физически, механически отделяет патологический белок от крови так вообще невозможно.

Менталист может обмануть разум, но не может обмануть машину. Центрифуге плевать на иллюзии — она крутится с заданной скоростью и фильтрует то, что есть.

Значит, амилоидоз настоящий. Величко действительно болен. Действительно чуть не умер. И действительно лежит сейчас в медикаментозном сне, пока его организм медленно, неохотно, по клеточке отвоёвывает обратно то, что отнял патологический белок.

Но метка тоже настоящая. Шипа не ошибается в таких вещах. Три века хранительского опыта — это не интуиция, а диагностический инструмент, откалиброванный столетиями.

Вывод? Пока ничего не доказано.

Возможно, на Величко просто след. Шлейф. Тень. Он ведь жил и работал во Владимире, в