Не та война 1 - Роман Тард

пятый — «в восточной стене у донжона выбоина, не заделана». Пункт одиннадцатый — «два стрелка в верхнем ярусе надвратной башни не имеют арбалетных полок, стреляют стоя, уставая, меняются редко». Пункт восемнадцатый — «рыцарь-брат Иоганн, назначенный в секрет на реку, не знает по именам трёх из пяти стрелков в его дозоре».

Это была — в пятнадцать строк — моя записка. Через пятьсот пятьдесят четыре года. Другой язык, другой противник, другая вера, другие стены. Но пункт одиннадцатый — мой второй. Пункт восемнадцатый — мой седьмой. И принцип был един: комтур перед зимним набегом пересчитывает своё.

Комтур Готенштейн, если верить другой орденской хронике, благодаря своей записке зиму тысяча триста шестьдесят первого пережил. Замок Рагнит литовцы тогда взять не смогли. Из чего в моём научном комментарии к диссертации стояло сдержанное: «Опись от 1360 года сыграла, по всей видимости, определённую роль в удачной обороне».

«Определённую роль» — это любимая академическая формула, за которой прячется то, что мы не умеем считать. Сколько именно человек в гарнизоне Рагнита остались живы потому, что в юго-западном барбакане за четыре месяца до набега поправили кладку? Пять? Двадцать? Никто не знает. Может быть, вообще один. Но этот один написал письмо в Кёнигсберг в декабре, и оно дошло, и в копии этого письма мы сегодня знаем, что осада была. А если бы не дошло, у нас был бы пробел в хронологии.

Я думал о Рагните, лёжа в темноте землянки Ковальчука, и о том, что Гюнтер фон Готенштейн, составляя свою опись, вероятно, испытывал ту самую слабую, чуть оглушённую усталость, которую я сегодня испытал у Ржевского. Внешне всё было сделано. Внутри — ничего не гарантировано. Можно было только одно: написать по пунктам, передать старшему, и ждать.

Ждать — это самое трудное в любой войне, старой или новой.

Мы ждали двадцать второго. Мы были в двух сутках от него. Где-то у австрияков штаб корпуса, возможно, в эту же ночь подписывал приказ — или не подписывал. Где-то в штабе нашей тринадцатой и тридцать третьей дивизий офицер дежурного отделения, скрипя пером, рассылал циркуляры по батальонам. Где-то в Калуге старик Мезенцев, может быть, открывал утренние газеты и искал в телеграммах упоминание своей восьмой армии. Где-то в Москве, которой у меня теперь не было, апрель две тысячи двадцать четвёртого продолжал идти своим обычным апрелем, и кто-то в библиотеке листал статью Келлера о финансах Тевтонского ордена накануне Грюнвальда.

Я закрыл глаза. Фёдор Тихонович за перегородкой тихо, ровно дышал. Ковальчук изредка всхрапывал. Буржуйка догорала. По крыше землянки монотонно шёл дождь.

За двое суток до возможной австрийской разведки боем я, прапорщик четвёртой роты 129-го Бессарабского полка, лежал в своей чужой земляной нише и наконец точно понимал одно: что бы ни случилось двадцать второго, я сделал в эти четверо суток всё, что в моих силах.

Мало или много, оценивать буду не я.

На рассвете двадцать первого октября позиция просыпалась обычным своим способом.

Свисток унтера в третьем отделении, дальний лязг котла на полевой кухне, хрипловатый зевок часового у второго блиндажа, короткое «здравия желаю», чья-то «доброе утро, братцы», — и тонкая свежая струйка дыма от первого на сегодня разведённого очага. Весь этот привычный утренний шум я теперь различал поштучно, как различают старые знакомые звуки.

Я сидел у буржуйки, пил первый чай и думал про один короткий разговор, который мне предстоял сегодня — с подпоручиком Свешниковым в его артиллерийском капонире. Я в нём ничего не понимал, но у меня было два часа утра, чтобы на скорую руку подготовиться: в планшете лежала карта позиции, на которой Ржевский вчера при мне карандашом крестиком отметил Свешникова и короткой линией прочертил два возможных сектора артогня поддержки. Между линиями оставалась полоса шириной с палец. В этой полосе, если считать по масштабу, стоял наш первый взвод. Мой.

Ничто не давало мне оснований думать, что этой полосой я могу распорядиться. Но я, читая карту Ржевского, уже думал именно так: если двадцать второго или двадцать третьего Свешников откроет огонь по команде Ржевского, не попало бы в нашу полосу. И если попадёт — то туда, где сегодня уже нет людей, потому что людей мы оттуда сегодня переведём в ложное гнездо и в новые ячейки.

Об этом с Ржевским мы ещё не говорили. Об этом я собирался с ним говорить после Свешникова.

За брезентовой дверцей землянки снаружи негромко хлюпала по грязи чья-то подкованная подошва. Часовой, сменщик, проходил мимо к своему месту. Он ещё не знал, что за двадцать метров впереди в стенке хода сообщения у нас к полудню сегодня вобьют первый колышек соединительного хода к третьей роте, который Ржевский ночью договорился с поручиком Карповым начать сегодня же, пока не поздно.

Если Господь будет милостив, подумал я, этот часовой через пять дней будет жив.

И если Он по-настоящему милостив, жив через пять дней буду и я.

Глава 8

Позиция 4-й роты. 21–22 октября 1914 года.

К Свешникову я отправился в десять утра. Один, без Фёдора: Ржевский рекомендовал идти лично, без спутников, чтобы подпоручик увидел «одного офицера, а не офицера с командой». Указания к этому визиту он дал короткие и сухие: не высказываться, слушать, записывать в планшет, если Свешников разрешит, и если не разрешит, то не записывать. По дороге Ржевский мне велел думать не о том, что я спрошу, а о том, что ему самому, Свешникову, может быть полезно услышать от пехоты.

Три с половиной версты пешком по раскисшему просёлку, под мелким дождём, по той самой дороге, по которой я приходил из лазарета четвёртого дня назад. Дорога, впрочем, ни о чём не напомнила: я за эти четверо суток стал другим пешеходом. Сапоги уже сидели по ноге, шинель перестала сковывать плечи, шаг выработался ровный, экономный — вроде того, каким шёл в ночь на дозор Дорохов.

Капонир артбатареи я нашёл по дыму от полевой кухни и по характерному, скучающему голосу кого-то из прислуги, тянувшего в лесу короткую казачью песню.

Свешников был настолько угрюм, что в первую секунду я его не опознал как офицера. Высокий, сухой, с седеющими, коротко подстриженными усами и такими же седеющими волосами над широким лбом. Ему было на вид сильно за сорок, может быть, под пятьдесят. Он был старше меня вдвое и старше Ржевского вполтора.

— Подпоручик Свешников, — представился он, поднимаясь навстречу мне от раскладного стола, на котором лежала развёрнутая