Красный генерал Империи - Павел Смолин

Я вышел. У дверей кабинета меня ждал Зарубин — я ему накануне через Северцова просил быть к десяти. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, читая какие-то бумаги. Увидев меня, выпрямился, сложил бумаги в подсумок.

— Михаил Иванович.

— Ваше высокопревосходительство.

— Едем смотреть оборону. Куда вы меня везёте?

— Сначала, ваше высокопревосходительство, к двум береговым батареям — на нижней набережной и на Зейской косе. Потом — в полк, в казармы, на смотр одной из рот. Потом — на склад боепитания, если позволит время.

— Позволит. Поехали.

Мы спустились во двор. Там уже стоял казачий запасной фургон с парой лошадей — Зарубин, видно, заранее всё устроил. Я с ним сел. Поехали.

Зарубин в дороге молчал, и я молчал. Нам обоим, по совести говоря, не было нужно много слов. Я уже знал, что Зарубин — мой человек по существу: серьёзный полковник, кадровик, без наносного, простой и крепкий. Он — пока что — обо мне не знал ничего, потому что мы виделись в первый раз. Но я к концу дня надеялся, что и он будет про меня знать ровно то, что мне надо.

Береговые батареи в Благовещенске оказались — печально. Я их обошёл с Зарубиным быстро, без церемоний, и в каждой задерживался минут на десять. Орудия — старые, образца семьдесят седьмого года, для крепостной артиллерии — недостаточные ни по дальнобойности, ни по калибру. Расчёты — рядовые стрелковых батальонов, временно прикомандированные, никакой собственной артиллерийской выучки. Снаряды — на складе при батареях лежало около четырёхсот штук, что для серьёзной перестрелки, по моим прикидкам, хватило бы на час, не больше. Окопов — нет. Прикрытий пехоты — нет. Связи между батареями — нет, кроме посыльного.

Я к концу обхода понял: в случае серьёзного обстрела с того берега эти батареи дадут залп, может быть два, и замолчат. Они рассчитаны на престиж, не на войну. И их состояние было — не вина Грибского и не вина Зарубина. Их состояние было результатом того, что Военное министерство в Петербурге двадцать лет считало, что Благовещенск стоит на тихой реке, у мирной границы с дружественным цинским государством, и серьёзная артиллерия там не нужна.

— Михаил Иванович, — сказал я Зарубину, когда мы стояли на верхней площадке батареи на Зейской косе. — Если у нас тут через два месяца завяжется дело — что вы можете предложить?

Зарубин на меня посмотрел. У него глаза прищурились — он, видно, подумал, что меня не понял.

— Ваше высокопревосходительство. Изволите серьёзно?

— Серьёзно, голубчик.

Он помолчал. Потом — ответил, и ответил так, как ответил бы старый кадровик, у которого долго копилось:

— Если по существу — мне нужны полевая артиллерия и обученные расчёты. У меня в полку есть пулемётная команда, и я могу из них сделать приличную пехотную поддержку береговым батареям, если получу два-три полевых орудия из округа. Команда у меня обстреляна, у меня в ней унтер-офицер Пирогов, золото, не человек. Я с ним за две недели сделаю из расчётов работу. Но только — два-три орудия. И — патронов. У меня патронов на полк сейчас по шестьдесят штук на штык. Это, простите, для ученья хватит. Для боя — не хватит.

Я кивнул. Запомнил.

— Хорошо, Михаил Иванович. Орудия я вам найду. Если до конца мая — то это, считайте, моя задача. Патроны — тоже. Только одно условие. Вы мне эту работу с расчётами начинаете немедленно. Не дожидаясь орудий. С пулемётчиками вашими, с этим вашим Пироговым. Перевожу его в распоряжение начальника артиллерии округа на летний период. Согласны?

— Согласен, ваше высокопревосходительство.

— И ещё. Я хочу, чтобы вы у себя в полку — без объявления, в порядке учений — провели за июнь два-три занятия с ротами по тому, как действовать при обстреле города со стороны реки. Что делать с гражданским населением — куда выводить, как охранять, как сохранять порядок. Понимаете, к чему я веду?

Зарубин посмотрел на меня внимательно. Кадровик в нём — узнал.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Сделаем.

— И ещё, Михаил Иванович. Между нами говоря. Если у меня в Благовещенске — не дай Бог, конечно — встанет вопрос о том, как обращаться с китайским мирным населением, я буду опираться на вас лично. Не на Константина Николаевича. На вас. Вы это поняли?

Зарубин не сразу ответил. У него на лице мелькнуло что-то — не недоумение, а понимание. Что-то такое старое, кадровое, бывалое, что человек двадцать лет в строю понимает с одной фразы, без разъяснений. Он на меня посмотрел — серьёзно, очень серьёзно — и наклонил голову.

— Понял, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Михаил Иванович.

Это было — вторая моя удача за это утро. Зарубин у меня в кулаке не для обиды Грибского, а как страховка на случай, если Грибский в трудный момент дрогнет. Я этой страховке сейчас был бесконечно рад.

Полковой смотр прошёл коротко. Я не любил парадных смотров — ходил между ротами быстро, заглядывал в лица, спрашивал двух-трёх нижних чинов о здоровье, о довольствии, о письмах из дому. Это, как известно, у нижних чинов вызывает удивление и тёплое чувство к начальству — потому что мало кто их об этом спрашивает. Я спросил рядового первого батальона, маленького чернявого с глубоко посаженными глазами:

— Откуда родом, голубчик?

— Симбирской губернии, ваше высокопревосходительство. Сызранского уезда.

— Из дому пишут?

— Пишут, ваше высокопревосходительство. Мать пишет.

— Жалованье получаете?

— Получаем, ваше высокопревосходительство. Всё в порядке.

— Кормят?

Тут он чуть запнулся. И ответил — после паузы:

— Кормят, ваше высокопревосходительство. Хлеба досыта.

Хлеба досыта — но не пишет, что мяса. Я кивнул и пошёл дальше. Зарубин в это время стоял рядом, и я по его лицу понял, что он этого нюанса не пропустил.

— Михаил Иванович, — сказал я, когда мы вышли. — Что у нас с мясом в полку?

— Через раз, ваше высокопревосходительство. Интендантство по Благовещенску третий месяц задерживает поставку.

— Я этим займусь. Запомните: к понедельнику в полку — мясо ежедневно, до конца учебного периода. Если интендантство вновь задержит — посылаете телеграмму мне в Хабаровск, я разобью им голову, простите за выражение.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Это, я понимал, было ещё одно важное дело. Не великое, не историческое — а простое, человеческое: сделать так, чтобы у солдат был кусок мяса каждый день. На таких