Без права подписи - Айлин Лин

всё принесённое, нарезала пироги на порции, налила рассол в кружку и водрузила перед Громовым.

Он взял кружку обеими руками, сделал несколько больших глотков.

— Хор-рошо, — выдохнул с нескрываемым облегчением.

— А теперь ешьте, — пододвинула к нему миску с уже налитыми щами.

Илья Петрович взял пирог, откусил, тщательно прожевал, принялся за щи.

Форточка пропускала холодный осенний воздух, который смешивался с ароматами щей и пирогов, и это было несравнимо лучше того, чем пахло здесь всего каких-то пару часов назад.

Когда Громов, сыто отдуваясь, отодвинул от себя пустую тарелку, настало время большого разговора:

— Илья Петрович, будьте добры, просветите меня по следующим вопросам: какого авторитетного психиатра вы посоветуете, чтобы снять с меня диагноз, поставленный Штейном? Как быстро Горчаков может захватить моё наследство, если есть дядя Михаил? Так же у меня в планах открыть чертёжную контору, чтобы принимать заказы. Что мне для этого нужно, и кто имеет право подписывать готовые чертежи?

Глава 10

Громов, допив рассол, ещё немного помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, туда, где облупившаяся краска на стене образовывала неровный узор, напоминавший карту неведомой страны. Потом перевёл свои чёрные глаза на меня.

— Хорошие вопросы, отвечу по порядку.

Он встал, прошёлся, прихрамывая, по комнате туда-сюда, закинув руки за спину, остановился напротив меня.

— Итак, диагноз, — начал Илья Петрович.

— Нервическая горячка, поставленная Штейном и подтверждённая Фрезе, — быстро вставила я.

— Ага, значит так… Нам нужно независимое освидетельствование от человека, чьё имя закроет любой рот.

Оговорка «нам» мне очень понравилась, но я удержала довольную улыбку и спросила:

— И такой человек существует?

— Существует.

Он снова подошёл к окну, повернулся ко мне спиной и несколько секунд смотрел на улицу, где Никифор шумно подметал двор.

— В сентябре этого года кафедру душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии возглавил Владимир Михайлович Бехтерев. Тридцать шесть лет, ученик Шарко и Вестфаля, провёл полтора года в европейских клиниках. Репутация незапятнанная, связей с частными лечебницами никаких. Горчакову его не купить. Если Бехтерев выдаст заключение о твоём здравомыслии, Штейн со своей бумажкой будет выглядеть в суде как студент первого курса.

Я слушала с интересом. Громов описывал молодого Бехтерева, учёного, которого я, Елена Соболева, знала лишь по учебникам.

— Как к нему попасть?

— Через меня, — Громов произнёс это просто, без бахвальства. — Мы знакомы. Года три назад я вёл дело об убийстве, где вопрос о вменяемости подсудимого был ключевым. Бехтерев выступал экспертом, он как раз только вернулся из Европы, но держался крепко, под перекрёстным допросом не сломался. Мы тогда выиграли. После заседания разговорились, Владимир Михайлович — человек не светский, но несмотря на всю учёность, приятный в общении. С тех пор раскланиваемся, — собеседник помолчал. — Напишу ему записку, договорюсь о встрече. Только сначала надо объяснить ему суть дела хотя бы в общих чертах. Бехтерев дюже осторожный, за просто так не подпишется.

Я понимающе кивнула.

Бехтерев — сильный выбор по всем формальным признакам. Новая должность в Военно-медицинской академии, европейская выучка, неангажированность. Но он петербургский. В академии однозначно есть соглядатаи Штейна.

— Илья Петрович, — окликнула я замолчавшего адвоката, — Бехтерев хорош. Но он петербургский.

Громов обернулся ко мне и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Продолжай.

— У Горчакова здесь множество связей, выстроенных им за всю жизнь. Я не знаю, докуда могут дотянуться его руки в Санкт-Петербурге, и посему разумнее держать ключевые фигуры вне его досягаемости как можно дольше. Бехтерев — человек новый в Академии, можно сказать, только начинает обживаться. Стоит ли рисковать его именем и его удобством ради дела, которое может оказаться для него неприятным в первые же месяцы службы?

— Ты рассуждаешь об этом с точки зрения его интересов, — заметил Громов с лёгким удивлением.

— С точки зрения наших общих. Если его попытаются продавить до суда или во время, есть все шансы, что мы потеряем заключение.

— Тогда Корсаков, — без паузы заявил Громов. — Московский профессор, основал клинику, написал учебник. Он независим от петербургских связей Горчакова и Штейна. Это наш шанс.

— Сергей Сергеевич Корсаков, — тихо пробормотала я, чувствуя, что вот он, тот, кто вытащит меня. — Вы его знаете?

— Знаком заочно, читал некоторые его работы, — Илья Петрович опёрся о стол раскрытыми ладонями. — В позапрошлом году Сергей Сергеевич стал профессором кафедры психиатрии и директором университетской клиники в Москве. Нынче вышел его «Курс психиатрии», должен заметить, — серьёзная вещь. Репутация у него безупречная, связи исключительно московские. И ещё одно, важное для нас: Корсаков ввёл в своей клинике режим нестеснения: никаких верёвок, никаких ледяных ванн, смирительных рубашек и изоляторов. Он это делает принципиально, из убеждений.

Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди, следы от верёвок на запястьях и саднящую боль я помнила ещё очень отчётливо.

— Это значит, — продолжал Громов, — что описание методов Штейна произведёт на него совершенно определённое впечатление. Профессиональное негодование — это тоже аргумент. Такой человек с большей охотой встретится с тобой не просто из вежливости, а из принципа.

— Звучит обнадёживающее, — вздохнула я.

— И как ты уже сама поняла, тебе придётся отправиться в Москву. Сам сюда Корсаков не приедет, он не оставит клинику ради частного дела в чужом городе.

— Значит, поеду в Москву, — легко пожала плечами я.

Илья Петрович пожевал губами.

— Документы есть?

— Да, нашлись люди, подсобили. Теперь я Елена Никитична Лебедева, вдова.

— Лебедева? Вдова? Однако… — мужчина, обескураженно качая головой, огладил свою бороду. — Но с поддельным паспортом к Корсакову нельзя, он должен говорить с Оболенской и никак иначе.

— Настоящих документов, увы, у меня нет, — развела руками я.

— Не катастрофа. Копию паспортной записи я запрошу через участок — это подлинная бумага, которую никто не оспорит.

— Ну и родинка никуда не делась, — кивнула я, невольно прижав пальцы к затылку, где, невидимая под волосами, скрывалась родинка, похожая на вытянутую звезду.

— Хорошо. Дальше… С Корсаковым нужно правильно начать разговор. Не прийти как пациентка, а как частное лицо, желающее получить независимое мнение о ранее поставленном диагнозе, с полным набором документов, в сопровождении адвоката.

— Документы? — пробормотала я, нахмурившись. — С этим сложнее… Есть вариант попробовать добыть их с помощью Дуняши… А если всё же не получится