Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

ближе, почти впритык, пальцы сжаты в кулаки, дыхание поверхностное, прерывистое.

— Я не могу. Ты… — она запнулась, глотнула, голос дрогнул, — ты никогда не смотришь на меня. Никогда. Даже не пытаешься.

— Смотреть? — он медленно поднял глаза, в которых было столько пустоты, что на миг стало страшно. — На что?

Анна побледнела, губы дрожали.

— На меня, — прошептала она, едва слышно. — На свою жену.

Он отвёл взгляд, будто даже сейчас не мог вынести этой просьбы, тяжёлой, как чужой крест.

— Я не вижу тебя, Анна.

Тишина ударила между ними резко, почти с физической болью. Воздух стал густым, неразговорчивым; казалось, что даже каменные стены стянулись ближе, чтобы не выпускать наружу ни одного слова, ни одной эмоции.

— Что значит… не видишь? — голос её сорвался, чуть не захлебнулся на полуслове. — Ты меня прекрасно видишь. Вот я — стою перед тобой!

— Ты — не она, — тихо, почти чужим голосом сказал он.

Анна застыла на месте. Руки, в которых только что была вся обида и сила, медленно опустились вдоль тела. По лицу прошла едва заметная судорога — та, что остаётся после долгой бессонной ночи.

— Опять. Опять она… Сколько можно… — губы дрожали, словно сдерживали слёзы, которые не должны были появиться у порфирородной. — Сколько лет прошло? А ты всё ещё…

— Прошло мало, — перебил он резко, даже не глядя на неё. — Мало для того, что было.

— А я что? — она шагнула вперёд, но словно ударилась о стену его равнодушия и тут же отступила, потерянная, сломленная. — Я здесь зачем? Зачем меня привезли?

— Чтобы Русь крестить, — ответил он, и голос был сухим, будто шуршание песка по камню. — Ты сама знаешь.

— Но я же жива! — почти крикнула она, и в этом вскрике была вся её горечь, вся её отчаянная вера в себя. — Я — живая женщина! Я не тень!

Он опёрся ладонью о сырую стену, будто только так мог удержаться на ногах.

— А я — тень. И нам так проще.

Анна смотрела на него долго, взгляд стеклянный, мутный — глаза не моргали, как у человека, который слишком много видел снов и разочарований. Потом она тихо сказала:

— Ты не оставляешь мне места. Во всём тереме нет ни одного угла, где я… где я могла бы чувствовать, что… хоть что-то зависит от меня.

— У меня тоже нет, — просто ответил он. — Терем — пустой. И я — пустой.

Анна сжала веки, закрыла глаза, как будто только так могла защититься от холода.

— Ты хочешь, чтобы я молчала, — прошептала она. — Просто молчала и ходила рядом, как знак мира?

Он молча кивнул — ни извинения, ни просьбы, ни надежды. Только усталость, только тяжёлый согласный жест.

— А как же долг? — спросила она. Голос стал тише, почти ровным, и от этого прозвучал ещё страшнее. — Твой долг передо мной?

Он не сразу ответил. Словно подбирал не слова — силы.

— У меня нет сил на долг, — проговорил он наконец. — И на тебя тоже.

Анна задержала дыхание, как человек, которому внезапно перекрыли воздух. Грудь приподнялась — и застыла.

— Знаешь, что говорят? — тихо сказала она. — Говорят, что ты… что ты вообще не живёшь здесь. Что ты живёшь… там. В памяти. С ней.

Он даже не стал отрицать.

— Это правда.

Анна распахнула глаза. В них вспыхнули сразу страх и ярость — резкие, как огонь на холоде.

— Я ненавижу эту женщину, — прошептала она. — Не знаю, кто она была, но ненавижу. Потому что ты… — голос сорвался, — ты умер там, где она исчезла.

Его челюсть напряглась, зубы сжались так, что на скулах проступили тени.

— Замолчи.

— Нет, — она медленно покачала головой. — Нет, я не замолчу. Я — здесь. Я твоя жена. А ты ходишь, как мертвец. И я не знаю… — она споткнулась на словах, будто пол под ней качнулся, — я не знаю, что мне делать.

Он посмотрел в сторону, на тёмную стену, где лампадный свет дрожал, словно не решался задержаться.

— Ничего, — сказал он. — Просто живи.

— А ты?

Он помолчал. Долго. Потом выдохнул — едва слышно:

— А я… я не умею.

Анна тихо засмеялась. Смех вышел неровный, горький, с надрывом — как у человека, который вдруг понял, что боролся не с живым, а с пустотой. Смех быстро оборвался, повис в воздухе, и коридор снова наполнился холодом, тяжёлым, как камень, который нельзя ни сдвинуть, ни обойти.

— Так вот как мы живём, да? — голос Анны был сдавленным, но уже почти ровным, как после долгого рыдания. — Ты — тень. Я — тень. Терем — могила. Так?

— Так, — отозвался он просто, даже не дожидаясь, что она договорит.

— И так будет всегда?

— Да.

Анна разжала пальцы, медленно, будто выпускала что-то невидимое, что так долго держала в себе: надежду, гордость, себя саму. Взгляд её стал пустым, потухшим, словно огонь в лампаде, которому не хватило масла.

— Тогда скажи хоть раз… — она сглотнула, искоса взглянув на него. — Скажи, что я… хотя бы не враг.

Он задержался на месте. Впервые за весь этот разговор повернулся к ней по-настоящему, посмотрел прямо, медленно, почти изучающе. Взгляд его был уставшим, холодным, в нём не осталось ни гнева, ни тепла — только неизбывная усталость, только правда, которую не говорят вслух.

— Ты не враг, — сказал он. — Просто… не она.

Анна опустила голову. Слабый свет скользнул по её волосам, по скулам, и показалось, будто она стала ниже, легче, меньше. Голос её уже не дрожал — в нём осталось только бесконечное одиночество.

— Понятно.

Он отвернулся, шагнул в тень, и пошёл по коридору медленно, тяжело, как человек, который всю жизнь носил на плечах не годы, а пустоту. Его шаги отдавались в камне всё тише, всё дальше, пока не исчезли совсем, растворившись в холоде и мраке.

Анна стояла на том же месте, не двигаясь, пока не стихли даже самые далёкие эхо его шагов. Только тогда по коридору прошёл слуга, остановился, глядя на неё с жалостью и страхом, тихо спросил:

— Госпожа… вам что-то принести?

—