Калибр - Андрей Северцев

единую меру, тысяча в сутки на живой, гуляющей стали, — и такой тропы покуда не нашли ни на одном заводе державы, и пройти по ней предстояло ему, с бумагой в кармане и одиннадцатью днями форы, которых уже не осталось.

Глава 7

«Голод»

В субботу цифра была готова к восьми утра, и она была хороша.

Хабаров пришёл в инструментальную затемно, когда заводское «так-так-так» за стеной с ночи разгоралось в полный дневной ход, и сам, не доверяя чужой руке, заново прогнал по предельной мере официальную контрольную сотню коробок, которую по приказу Вельяминова три дня отбирали из валового потока. Двадцать восемь штук прошли. Каждую из этих двадцати восьми коробок он свёл с затвором из отдельной заранее принятой партии, а потом несколько раз переменил пары наугад — и затвор всякий раз шёл: отводился, досылался, запирал, как влитой. Не подогнанный к этой коробке Сёмкиной рукой по полминуты на кромку, а просто годный. И каждый раз внутри коротко, по-инженерному чисто отзывалось: вот оно. Мера держит. Эти двадцать восемь подтвердили сменность: принятый затвор садился в принятую коробку без пригонки. То, что завод держал со времён мосинской выучки, растерял под тройным нарядом и чего три недели назад тут уже было не сыскать.

Двадцать восемь безупречных. Он дал себе столько, чтобы это посветило, — пока нёс последний затвор к коробке и слушал чистый сухой щелчок запирания.

А потом вспомнил, из скольки эти двадцать восемь.

Из ста. На доске молчуна по официальной контрольной сотне набралось ровно то, что он и насчитал наперёд: двадцать восемь годных коробок из ста прошедших через предельную меру. Семьдесят две забракованы. Не потому, что плохо собраны, — после закалки гнездо у них уходило за предел, и его, Хабарова, мера ловила это честно и беспощадно, как ей и положено. При таком выходе тысяча в сутки оборачивалась бы примерно тремястами. Если распространить строгую меру на весь вал нынче, завод сдаст фронту втрое меньше винтовок, чем выдыхает из цехов.

Цифра была хороша и была петлёй разом. Он это знал ещё с вечера среды, когда Лукич отдал ему бумагу назад почти бережно и сказал про петлю. Чего он не знал — это что цифру у него уже забрали.

— Вашбродие. — Сёмка вырос в дверях, без шапки, конопатый нос в саже. — Из управления. Велено вам сей же час.

— К полковнику?

— К самому. К начальнику завода.

Хабаров аккуратно сложил двадцать восемь годных коробок в лоток, отдельно от прочих, будто это ещё имело значение, кто из них где лежит. Краем глаза поймал Лукича: старик стоял у горна, щурился на свет сквозь какой-то зазор на просвет и в разговор не лез, но слушал. Поймал и молчуна — тот придвинул к себе доску, прикрыл локтем. Они уже всё понимали, эти двое. Понимали раньше, чем он сам успел додумать дорогу до заводоуправления.

* * *

Субботним утром управление было тише обычного: писарь в приёмной ещё не скрипел пером — приёмный час не начался. Хабаров вытер сапоги на пороге, на этот раз поймав себя сразу, и прикинул: три дня отбора и проверки вышли. Сегодня за первую цифру спросят.

На этот раз начальник завода ждал его за почти пустым столом. С присущей ему усталостью он положил на стол листок, который Хабаров узнал издали, не читая. Ровные упрямые столбики мелким карандашом. Доска молчуна, переписанная начисто чужой рукой.

— Подпоручик. — Генерал не поздоровался. — Полковник Вельяминов подал мне рапорт. Будьте любезны послушать.

Сбоку от стола, у стены, стоял Вельяминов. Прямой, чистый, с лицом человека, исполняющего тягостный долг. Он не злорадствовал — стоял ровно, по-строевому, глядя поверх голов.

Генерал читал ровно. Доношу, что по контрольной сотне, проверенной единой предельной мерой, выход годных коробок составляет двадцать восемь из ста; при распространении строгой приёмки на весь вал завод вместо тысячи в сутки сдаст округу около трёхсот. Дальше шло про известный некомплект на фронте и про долг доложить. Генерал положил листок.

— Всё верно изложено, подпоручик?

— Так точно, ваше превосходительство. Цифры верны.

— Цифры верны, — повторил генерал. — По вашей сотне выходит триста заместо тысячи. Из-за вашей меры.

— Из-за стали, ваше превосходительство. Мера только показала.

Вельяминов чуть шевельнулся у стены — не возразил — принял, как погоду. Он и не думал спорить с мерой. Он переложил цифру на стол выше и дал ей сказать самой.

— Сталь, — сказал генерал и поднял на него глаза — нисколько не сонные. — Подпоручик, вы у меня без малого месяц. Завод стоит третий век. Вы показали: если распространить строгую приёмку на весь вал, выпуск рухнет втрое. Под Холмом и Люблином отходят. Округ требует пополнения, маршевые роты грузят без счёта, и каждой роте — винтовки. Мне на той неделе пришла разнарядка: дать сверх плана. Сверх. А вы мне предлагаете треть плана. — Он не повысил голоса ни на ноту, и оттого слова ложились тяжелее крика. — Вы понимаете, что я с этой бумагой могу сделать только одно? Не дать распространить меру на весь вал. Оставить принимать, как принимали до вас. По старинке. Глазом да колодкой. И ваша мера ляжет в стол.

Вот оно. Петля затягивалась ровно, без рывка. Хабаров стоял и считал — не вёрсты, не пуды, ходы. Дробил западню на узлы. Поймал себя на том, что трёт переносицу, — и убрал руку: перед генералом, перед Вельяминовым у стены лишнего движения показывать нельзя. Отступить — мера в стол, всё впустую, и Вельяминов прав задним числом. Упереться — потребовать пустить весь вал по мере: по первой сотне выходит триста вместо тысячи, фронт без винтовок, и виноват тот, кто навёл меру. Между двумя ямами тропа, и на тропе уже не осталось места стоять.

— Ваше превосходительство. Дозвольте цифру с другой стороны.

Генерал молча ждал.

— Тысяча, что завод сдавал до меня, — заговорил Хабаров, и голос сам сел в короткий, сухой строй, каким он говорил под давлением, — это тысяча всяких винтовок. При ремонте и замене часть затворов потребует пригонки, а иная пара не пройдёт проверку запирания. Я видел доступные копии окружных рекламаций за полгода: сводка неполная, но отказы по запиранию и подаче там есть. Тех винтовок тоже не тысяча безусловно годных. Их меньше. Только недосчёт виден не здесь, на дворе, а там, в окопе,