Фантастика 2026-83 - Алекса Франс

— А что… годно! — гаркнул он на весь зал. — Эй, парни! Берите, не отрава! И эля тащи, пацан!

После этого началось настоящее сумасшествие. Я жарила, не разгибая спины. Сковорода шипела, сыр плавился, тесто румянилось. Запах базилика, чеснока и печеного хлеба вытеснил из таверны затхлость и сырость, наполнив ее ароматом настоящего итальянского дворика. Ну, или его бюджетной версии.

Люди шли потоком. Заходили даже те, кто раньше обходил «Старого контрабандиста» стороной, считая его притоном. Видела я и Марту Грубирс — она, правда, сама не зашла, гордость не позволила, но прислала свою служанку, которая, краснея, купила два куска «на вынос». Томас и Сара заглянули, но не нашли места, но я выдала им пару кусочков просто так, в знак нашей дружбы.

— Победа, — шепнула мне Фиона, паря под потолком и наблюдая за жующими людьми. — Ты смотри, они даже не дерутся. Еда умиротворяет.

— Еще как, — выдохнула я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Только у нас теста слишком много, а вот сыр заканчивается…

— Значит, последние порции пойдут по двойной цене! — вскрикнула Фиона.

Капитализм, ничего личного. Фиона с каждым днем становилась все прозрачнее и прозрачнее, и мне все не удавалось поговорить с ней. Я чувствовала, что она исчезает, но… Завтра. Я поговорю с ней завтра.

Ближе к ночи, когда поток гостей схлынул, а мои ноги гудели так, словно я пробежала марафон на шпильках, мы наконец смогли выдохнуть. Зал был почти пуст. Остались только пара рыбаков, лениво допивающих эль в углу, да мы — уставшие, чумазые, но невероятно довольные.

Энзо сидел прямо на стойке, болтая ногами, и пересчитывал выручку. Звон монет действовал на меня лучше любого успокоительного.

— Сорок семь элов, — благоговейно прошептал он, складывая монетки в стопки. — Софи, это за один вечер! Мы отбили треть покупок!

— А если бы у нас было больше сковородок, мы бы заработали сотню, — мечтательно добавил Лоренс, доедая холодный кусок.

— Не жадничай, — я налила себе воды с лимоном. — Для первого раза — просто чудесно. Мы не просто заработали, мы показали городу, что здесь больше не «Бедный контрабандист», а «Старый».

Я оглядела своих мальчишек. Чак уже клевал носом, сидя на мешке с мукой. Близнецы, несмотря на усталость, светились энтузиазмом. Впервые за долгое время я не чувствовала давящего страха за завтрашний день. У меня была команда. У меня был план. У меня была, черт возьми, пицца!

— Думаю, пора закрываться, — сказала я, отряхивая муку. — Чак, иди спать. Лоренс, помоги мне убрать со ст…

Договорить я не успела. Уличная дверь распахнулась с грохотом и ударилась о стену. Свечи в зале мигнули от резкого порыва ветра, принесшего запах моря, тины и чего-то тяжелого, тревожного.

— Эй, хозяйка! — раздался громкий, хриплый голос. — Говорят, тут кормят так, что можно язык проглотить?

На пороге стояла толпа. Человек десять-двенадцать. Это были не местные. Я сразу поняла это по одежде — яркие кушаки, широкие штаны, серьги в ушах и обилие амулетов на шеях. Моряки. Но не простые рыбаки с их мозолистыми руками и запахом рыбы, а настоящие морские волки — наглые, шумные, уверенные в своей безнаказанности. В центре стоял, видимо, капитан или боцман — огромный детина с золотым зубом и шрамом через всю щеку.

— Еда закончилась, господа, — твердо сказала я, выходя из кухни. — Мы закрываемся.

— Закрываетесь? — детина усмехнулся, и от этой улыбки у меня по спине пробежал холодок. — А для золота вы тоже закрываетесь?

Он швырнул на ближайший стол золотую монету. Она со звоном закрутилась, гипнотизируя взгляды близнецов.

— Накорми нас, ведьма, — процедил он, проходя внутрь и бесцеремонно отодвигая стулья. — И наш… груз тоже покорми. Девкам дай чего попроще, воды и хлеба. А нам — мяса и вина!

Только сейчас, когда шумная толпа ввалилась в зал, я увидела тех, кто шел позади. Мое сердце пропустило удар. Девушки. Их было десять. Молодые, хрупкие, с кожей цвета бронзы и волосами, черными как смоль. Они были одеты в яркие полупрозрачные ткани, совершенно не подходящие для прохладной осени Штормфорда. Ткани блестели, словно сценические костюмы, но на этом сходство с артистками заканчивалось. Они шли, опустив головы, стараясь занимать как можно меньше места. В их движениях была та обреченная покорность, которую не сыграет ни одна актриса. Но самое страшное было не в их позах. Самое страшное было в тихом звоне. Тонкие изящные цепочки, тянущиеся от запястья к запястью, связывали их попарно.

— Актрисы, значит? — тихо пробормотал Лоренс, побледнев.

— Проходите, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя выпрямиться. Нельзя показывать страх. Только не перед такими. — Энзо, Лоренс… несите остатки. И воду. Много воды.

Моряки расселись, заняв почти половину зала. Они гоготали и громко обсуждали предстоящую выгоду. Девушек они загнали за дальний стол, в самый темный угол, словно те были мешками с зерном, а не людьми.

Я вернулась на кухню, чувствуя, как дрожат руки. Раскатывать тесто для этих ублюдков не хотелось совершенно. Хотелось взять сковороду и пройтись по их головам.

— Софи, ты видела? — Энзо влетел на кухню следом за мной, его глаза горели лихорадочным огнем. — Они… они в цепях!

— Я не слепая, Энзо. Тише.

— Но ты же говорила… Чак говорил, что это театр! Что они едут в столицу!

— Мало ли что говорят, — огрызнулась я, швыряя на доску кусок сыра. — Бери подносы. Неси еду. И не смей, слышишь, не смей лезть на рожон. Эти люди перережут тебе горло и даже не подавятся пиццей.

Мы работали молча. Атмосфера праздника, царившая в таверне еще полчаса назад, испарилась. Теперь воздух был густым, пропитанным страхом и чужой злобой. Энзо понес кувшины с водой к столику девушек. Я наблюдала за ним через приоткрытую дверь, сжимая в руке нож так, что белели костяшки. Он поставил кувшин, стараясь действовать максимально вежливо. Одна из девушек — совсем юная, с огромными глазами цвета горького шоколада, в которых плескался ужас, — случайно задела его руку, когда потянулась за кружкой.

Сидящий рядом моряк — рыжий, с крысиным лицом — тут же рявкнул что-то на гортанном наречии и замахнулся. Девушка вжала голову в плечи, ожидая удара. Привычного удара. Энзо замер. Я