Последние узы смерти - Брайан Стейвли

– И ты распознал эту ложь. Послушай меня. Кшештрим ходят по этой земле бессмертными, презирают суд вашего бога. – Он склонил голову к плечу. – Скажи одно слово, если я лгу, и я тут же уйду к Ананшаэлю.

Молчание длилось долго. Ветер точил свое острие о камень. В синеве над головой неподвижно горело солнце. Казалось, прошли годы, прежде чем Герра кивнул:

– Удивительны пути бога. Я поразмыслю над этим за молитвой.

– А когда закончишь молиться? – спросил Каден.

– Тогда узнаю, отдать вас Ананшаэлю или выслушать имена, которые ты хочешь мне назвать, – улыбнулся Герра.

С уступа позади невысокого домика Каден разглядывал скребущие небо горы на западе. После долгих дней бега у него дергало мышцы бедер. На подошвах вздулись волдыри, прорвались кровью, потом под лохмотьями отмершей кожи набухли новые. И они тоже полопались. Он бережно ощупал растрескавшуюся, воспаленную кожу. До Рашшамбара ему некогда было замечать боль, и не было иного выбора, кроме как продолжать бег. А теперь, в роскоши неподвижности и тишины, боль воспрянула, одновременно ныла и жгла, пробирала до самых костей.

Словно в ответ ей, встрепенулся Мешкент, снова навалился на стены своей клетки, испытывая их раз за разом.

«Выпусти меня!»

Это были не слова, а нечто древнее и чуждое, шевельнувшееся в сознании, как будто Каден на миг взглянул вокруг чужими глазами или увидел чужой сон. Он медленно, тщательно проверил тюрьму для бога, укрепил и подпер стены там, где они истончились, потертые мигом сомнений, растрескались от проникающей терпеливее льда усталости, – и восстановил их.

«Нет», – безмолвно ответил он.

Вспышка багровой ярости.

«Эти твари выпотрошат тебя, если узнают, что ты меня носишь!»

«Они не узнают».

«Ты рискуешь всем».

«Вся жизнь – риск, – сказал Каден. И еще: – Как исполнить обвиате?»

Он долго ждал ответа, ждал ужасного напора Мешкента на стены. Но дождался лишь молчания, и бог в его сознании замер в каменной неподвижности. Каден медленно выдохнул, вытянул вперед ноги и принялся разминать мышцы поясницы. Далеко над пропастью парила на восходящих потоках пара незнакомых ему черных птиц. Так похоже на Ашк-лан – только в Ашк-лане он, даже юным учеником, не был пленником. Не таким. Он никогда еще не жил под прямой угрозой смерти.

Нельзя сказать, что с ним и Тристе дурно обращались. Наоборот. После приема у Герры Пирр проводила их в скромный домик у самого края обрыва вроде того, в котором жила сама Присягнувшая Черепу. В двух его комнатах стояли две кровати, в песчаниковой стене был устроен очаг, а над ним висели на крючках чугунные горшки и сковородки.

– Чей это дом? – спросила Тристе, с опаской оглядывая простое жилище.

– В последнее время, – ответила Пирр, – он принадлежал двум жрецам: Хелтену и Чему.

– Где же эти Хелтен и Чем?

– Ушли к богу, – легко, обыденно ответила убийца. – Вчера, когда мы явились за вами, их убили аннурцы.

Каден задержался в дверях, изучая ее лицо:

– Почему за нами явились?

– Я сказала, что с вами Длинный Кулак. Не знала, что он сбежал.

– Какое дело Присягнувшим Черепу до Длинного Кулака? – удивился Каден.

– Хотели его выручить, – презрительно бросила Тристе, свирепо оглядываясь, словно попала не в скромную хижину, а в темницу Мертвого Сердца. – Жрецы смерти явились спасать жреца боли, чтобы весь мир подчинить своим ненормальным богам.

– Как видно, в твоем борделе не удосуживаются обучать теологии, – сурово ответила Пирр.

– Убийство – не теология, – огрызнулась девушка.

– Напротив, – возразила Пирр. – Если бы шлюхи толковали тебе не только о монетах да удовольствиях, ты бы знала: мой бог, Владыка Могил, издревле враждует с Мешкентом. Перед лицом жестокости бога-кота лишь суд Ананшаэля – милостивый суд. Мы – я и мои браться и сестры – шли не спасти ургульского шамана, а убить его, пока он не распространил свою чуму еще шире.

– Чуму? – зашипела Тристе. – Суд? Милость? Ты убийца! Все вы убийцы! Наемные головорезы! Твой бог – бог крови и костей, смерти и гибели. Какое в этом правосудие?

– Единственно истинное правосудие, – просто ответила Пирр.

Мимолетный гнев уже оставил ее, сменившись несвойственной женщине серьезностью. С того дня, как Каден увидел Пирр в Ашк-лане, ему представлялось, будто ее ничто на свете не заботит, даже собственная жизнь. Смерть и поражение она встречала смехом или просто пожимала плечами. Прошел год, и вот они, хоть и ненамеренно, вторглись в область, которую она почитала святыней.

– Какая справедливость в убийстве спящих? – не уступала Тристе. – В убийстве детей? В том, чтобы рубить добрых наравне со злыми?

– Вот в этом и справедливость: Ананшаэль не щадит никого. Император или сирота, раб или верховный правитель, жрец или шлюха – он приходит за всеми. Твоя госпожа, Сьена, раздает наслаждение по своей прихоти. Одни проживают всю жизнь в блаженстве, другие каждый день бьются с болью и мучениями. Сьена одних жалеет, других презирает, и только Ананшаэль равно справедлив ко всем. Сьена любит видеть, как отвергнутые ею корчатся в когтях ее любви: спасти отданную Мешкенту душу может только Владыка Могил.

– Они в союзе! – заспорила Тристе. – Все песни и легенды…

– Песни и легенды лгут, – перебила Пирр. – Дай волю Мешкенту, мы бы вовсе не умирали. Он бы жарил нас над огнем, сдирал кожу с костей, а мы бы жили вечно в крови и воплях, ощущая муку каждым клочком тела. Мешкент ненавидит деяния моего бога, ненавидит открытый Ананшаэлем выход, ненавидит его спасительный, его последний покой.

«И вот это я запер в себе, – думал Каден. – Вот это существо спасаю, спасая себя».

Ему вдруг подумалось, что стоило все же шагнуть с обрыва, пусть даже оставив Тристе наедине с Присягнувшими Черепу. Между тем Тристе, немо приоткрыв рот, уставилась на Пирр и не сразу выплеснула скопившуюся внутри ярость:

– Не верю!

Пирр скривила губы в знакомой усмешке:

– И в этом тоже справедливость Ананшаэля. Он открывает свое безграничное убежище даже неверующим.

С этими словами Присягнувшая Черепу их оставила. Ни угроз, ни предупреждений, что будет, попытайся они бежать. Она задержалась только, чтобы указать им на поленницу снаружи и созревшие на грядке овощи, после чего ушла. Тристе еще постояла, глядя ей вслед большими глазами, а потом выругалась, ушла во вторую комнату и захлопнула за собой дверь. Каден поспорил с собой – не пойти ли за ней, но отбросил эту мысль. Он вдруг ужасно устал, но вряд ли сумел бы заснуть, вот и вышел на уступ за домом и сидел теперь, по-хински поджав под себя ноги, в тысячах миль от тех