Хроники Великих Магов. Абрамелин - Алексей Евгеньевич Аберемко

стеснял движения мощного тела и кое-где разошелся по швам, штаны отвисали на коленях. Видно было, что одежда с чужого плеча. Парень был довольно молод, Генриху показалось, что моложе его самого. В тёмных волосах не было и признака седины, как и в пышных усах. Усы… Они казались чужеродными на этом лице. Почему Генриху они казались не подходящими к физиономии разбойника. Лицо явно было знакомым. Вот только, если убрать усы…

– Монашья морда, что задумался. Я тебя убивать собрался, а ты меня разглядываешь, как невесту на смотринах, – раубриттер решил прервать непонятное ему затянувшееся молчание, – или от страха…

Генрих не дослушал, что он мог бы сделать от страха:

– Маркус?

Маркус, а это точно был Маркус, друг Генриха по детским забавам, тоже стал вглядываться в лицо монаха. Потом просиял:

– Жидовская морда! Тебя не узнать: полысел, растолстел.

Друзья сблизились, обнялись, не слезая с коней. Старые распри забылись. Они просто были рады видеть друг друга. Генрих поинтересовался:

– Ты же еще лет десять или двенадцать назад на войну к герцогу Бургундскому сбежал. Я думал уже до жандарма94 дослужился.

– Дошёл я тогда почти до самого Дижона. Поистрепался в дороге. Когда папаша умер, Братья стали наследство делить. Старший, Фриц, хотел забрать себе всё по праву старшинства. Так бы и случилось, если бы папаша не ляпнул перед смертью, что средний брат, Габриэль, с лавкой справится лучше. Он, вроде бы как, посмышлёнее в плане коммерции, всегда отцу в этом вопросе помогал. А в последние годы лавка вообще на Габриэле была. Фриц все больше в кузне заправлял. Когда единого хозяина нет, как доход делить? Фриц Габриэлю перестал продукцию поставлять. Все думал, что сам выгоднее на сторону продаст, да никто не берет. А Габриэлю торговать нечем. Марту, сестру младшую, в монастырь к цистерцианкам95 спровадили. К тому времени, как я ушёл, особо из дому в дорогу и взять было не чего. Ландскнехтом96 в войско с голыми руками не устроишься. Как раз осень началась. Подрядился у местного барона виноград собирать. С крестьянами познакомился. Ну и с крестьянками. С одной такой фигуристой селянкой нас её муж и застукал на сеновале. Бабу сразу насмерть зашиб. Я отбился. Всей деревней ловили. В лес забрел, а ночи уже холодные начались, захворал. Хорошо ни медведь, ни волк на меня не набрёл. Голодным, полудохлым подобрали меня в лесу ребята из Кёнигсбурга. С тех пор у них гемайном97 пробавляюсь, – Маркус опомнился, посмотрел на поле боя и быстро заговорил, – мне пора. Наши сейчас телеги повернут в замок. Уже трупы в овраг покидали. Опять попадёт, что задержался. А ты куда ехал?

– В Аррас… Не важно, – Генрих стал рыться в своей суме, вытащил свиток пергамента, взглянул в него, удовлетворённо кивнул и протянул Маркусу – возьми индульгенцию. Самую дорогую. Дарю.

– Спасибо, но если за индульгенцию не заплатить, она не сработает, – разбойник вынул из поясного кармана талер98, – а ты поезжай направо по тропинке. Там дорога будет на Люневиль. Крюк сделаешь, зато живой останешься. Там уже Лотарингия начинается. Ладно, приеду зимой в город, встретимся, поговорим, – сказал Маркус, уже не ожидая ответа.

Генрих вспомнил, что уже не будет жить в их родном городе, и ему стало грустно. Он дернул повод, и тронулся в путь. Сразу за поваленным деревом, перед которым стоял ограбленный караван, начинался подъем. Распадок уходил влево и превращался в овраг, в который и сбросили раздетые трупы. В комель поваленного дерева впрягли двух лошадей и повернули так, что оно упало поверх сваленных тел. Собрав оружие оборонявшихся и уложив его на повозки, бандиты поехали в свой замок. Генрих же двинулся по дороге, показанной Маркусом. Проехав совсем немного, он увидел двух мальчишек. Одному было лет семь, другому побольше, наверное, около двенадцати. Одеты они были в простую деревенскую одежду и босые. Парочка шла торопясь, не разбирая дороги в сторону оврага со свежими трупами. Монаха мальчишки не заметили. Почему-то он этому факту обрадовался, и сам тоже не стал окликать: раз спешат, значит, знают куда. Зачем мешать? И Генрих пришпорил коня удаляясь.

Задержка в дороге была компенсирована отсутствием остановок. Картина разбросанных по дороге внутренностей и частей тел не только прибавляла скорости в передвижении, но и делала мысль о еде совершенно неприятной. Валлах, казалось, полностью разделял настроение хозяина и довольно резво бежал весь остаток дня.

В город Сент-Дье Генрих решил не останавливаться. Ехал он уже по другой дороге, и солнце было ещё высоко, поехал до Люневиля. Благодаря житейской сметке людей, у которых в мошне раздается довольно жидкий звон серебра, путник решил не останавливаться в самом городе. Ночлег в городских постоялых дворах стоил неприлично дорого, а путешествие только начиналось. На торной дороге стояло много зажиточных деревень, кормившихся, в свою очередь, кормя Сент-Дье продукцией сельского хозяйства. По сути, всё здесь принадлежало герцогу Лотарингскому. Ему, за вычетом церковной десятины, принадлежал и урожай, и доход с полей, на которых большую часть времени трудились крестьяне. Однако, у каждого жителя села было и своё хозяйство. Близость же города открывала неплохой рынок сбыта.

Село, в которое въехал Генрих, было не бедным. Добротные строения из сланца, заложенного между балок и укосин деревянного каркаса. В домах победнее пространство стен заполнялось ивняком и соломой, обмазанной глиной. Все строения жались очень близко друг к другу, оставляя мало места для личного хозяйства. Два дома были каменными и двухэтажными. Они находились в середине села перед небольшой вытоптанной площадью для общих собраний, поэтому с большой долей вероятности можно было бы предположить, что это дома старосты и кого-то из его близких родственников. Запросы человека повышаются вместе с его благосостоянием, поэтому ждать низкой цены в этих домах было глупо. Генрих поехал дальше. Хотя время шло к вечеру, многие крестьяне еще не вернулись с поля, и пришлось проехать несколько дворов, чтобы встретить человека. Генрих направил Валлаха к одному из плетней, за которым возился пожилой мужичок, меняя сломанную доску в загоне для скота:

– Добрый вечер. Вы не приютите путника на ночь? Я заплачу.

Крестьянин не спеша повернулся на голос, положил доску на землю, на неё положил молоток, подошел к ограде, оперся на столбик, и только после этого заговорил:

– А может, ты разбойник какой? Я тебя пущу, а ты меня и семью мою зарежешь и овец уведёшь. Где я тебя потом искать стану?

– Я не разбойник, я монах, – Генрих указал на сутану.

– А может,