Голоса - Борис Сергеевич Гречин

и шли воевать с врагом. Всем это известно, и все постоянно попадаются в эту ловушку. А ведь Иван мне не враг! Или всё же? Вот слушай: он явился ко мне в субботу, чтобы обсудить «рабочие моменты и судьбу проекта» — и причём напросился ко мне домой. Мама была дома как на грех — ну, или к счастью: возможно, её присутствие его сдерживало. Я представила его ничего не понимающей маме — только потом сообразила пояснить, что это студент пришёл на консультацию — и побыстрей закрылась с ним в своей комнате. Меня его нахрапистость даже сначала восхитила, ведь другой мой знакомый, думала я… ну, опустим.

А Иван и дальше не терялся, он сразу перешёл к сути. Суть была в том, что он искренне желал — и сейчас желает, наверное — проекту нового, более эффективного руководителя. Ты, говорил он, — человек монашеского склада. Не могли ведь десять лет в монастыре не наложить на тебя отпечатка, да люди и не уходят в монастырь просто так, если какая-то струна в них не отзывается на всё монастырское. Ты отрешён от мира! Вся отечественная история лично для тебя — один из способов бегства от жизни в её полноте и красочности: говорю так цветисто, потому что припоминаю его собственные слова. Даже этот проект для тебя — способ испытать совершенно безопасный, стерильный эстетический восторг и чувства, близкие к настоящим, но без последствий настоящих чувств: невозможно ведь всерьёз жить жизнью людей, которые уже умерли, принимать их беды очень близко к сердцу, пускать их в свою судьбу так, что их гравитация начинает искажать события личной жизни. Я слушала и понимала, что это — мои собственные слова, что неделю назад подписалась бы под каждым.

Невозможно, продолжал он, ну, или тебе так думалось. Когда же стало ясно, что — очень возможно, когда проект захватил всех — вот, для примера, хоть Марту, через которую с каждым днём всё больше прорастает Матильда, — ты предпочёл сбежать в отпуск, в командировку, в другую страну. И так ты будешь поступать всегда: и с важными проектами, и с карьерными возможностями, и с женщинами, которые тебя полюбят… Дай Бог, рассуждал Иван, чтобы тебе попалась та, которая сумеет с тобой справиться путём полного растворения в тебе, отказа от своей личности — вот кто-то вроде Марты, которая, кажется, уже куёт железо, пока оно горячо…

Здесь я его прервала и попросила пояснить, почему он считает, что Марта «куёт железо». Он ответил: как же! Это легко предугадать из её выразительного, готовного согласия с результатами подтасованной жеребьёвки, которое ведь я и сама наблюдала. Меня неприятно удивило признание про жеребьёвку, и я, конечно, спросила: зачем вы её подтасовали, отчего открываете мне это так смело и без всякого стыда? Иван пояснил с невинным лицом: да из сострадания к Марте! И, возможно — он предвосхитил мой вопрос, который я, правда, стыдилась задать, вопрос о том, почему меня нельзя было пожалеть, — возможно, из сострадания ко мне: хирург ведь тоже из сострадания приносит боль. Или я не согласна с ним, что этот начинающийся роман принёс бы мне в итоге куда бóльшую боль, что мы с тобой — слишком разные люди?

И снова он будто повторял мои мысли! Верней, мои, но только недельной давности. Почему недельной, ты спросишь, и как я пришла к своему жестокому письму про жаворонка и соловья? Видишь ли, даже это письмо… Ты его понял как глухую стену, а в стене оставалась дверь. Перечитай — и увидишь. Мы, женщины, так поступаем очень часто: громко говорим: «Нет», и сразу после, шёпотом: «Может быть…» Мне всё хотелось, чтобы ты начал наконец за меня бороться! Но я не взвесила… Часа три после его отправки я была очень довольна, даже горда собой — вон какую штуку удумала! — и вдруг меня пронзило, дошло до сердца, что это ошибка, что ты, с твоей старомодной сдержанностью, с твоим уважением к чужой свободе воли, его примешь буквально. Я оставила приоткрытой маленькую дверку, но кто мне сказал, что ты захочешь через неё пролезать? Ты и не захотел. Как это оказалось больно! Словно поставить в казино все наличные деньги и проиграть их. Я однажды играла в казино, настоящем — я тебе рассказывала? Ну, и что же мне оставалось? Только слать вдогонку ещё одно, признаваться, что всё было глупостью и даже неправдой — но какая девушка добровольно так сделает? Только та, которая и первого не напишет — кто-то вроде Марты, например. Я знаю, она тебе писала совсем другие письма… Может быть, я и решилась бы на такое самоуничижение — или нет, скорее, нет… Да и как тут было решаться! «Поезд ушёл», как говорят русские люди: ты уехал на этом поезде в Белоруссию, а «скромная православная девочка» превратилась в охотницу и заняла с тобой один номер… Нет-нет, не протестуй: я понимаю теперь, что Иван всё выдумал! А если и не выдумал, то будь поумней: запри этот шкаф и не отпирай его никогда, хорошо?

Иван разложил мне логически, со всеми возможными доказательствами, что я тебя потеряла — и к счастью для меня, к счастью! Да и без его доказательств было очевидно… Самое кошмарное: он говорил всё то, что я говорила и сама себе. И не только говорил: он смотрел так, как я давно хотела, чтобы на меня смотрели, он был вежлив и настойчив, он меня бесстрашно пригласил на свидание и пояснил: хоть мы с ним ещё друг от друга далеки, психологически, человечески, он приложит все силы для того, чтобы эта дистанция каждый день сокращалась. Он будет читать мои любимые книги, слушать мою любимую музыку… Стыжусь сказать, но в нём что-то есть! Что-то воинственное и непреклонное. Я в какой-то миг едва не сдалась. Ты заметил, что в современном мире и для юной девочки, и для женщины нет ничего, что ей объяснило бы, почему ей не нужно быстро сдаваться? Не только таких «сдавшихся» никто не осуждает, а все ими восхищаются! Почти ни одного фильма, почти ни одной мало-мальски интересной книжки, которые бы сказали: так не нужно! Carpe diem[153], словами мистера Китинга из «Общества мёртвых поэтов» — о, какой он пошляк, этот ваш мистер Китинг! Все уже полвека ему аплодируют, а не замечают, какой он на самом деле в этой сцене пошляк! Вот только «Дневник Бриджит Джонс», фильм для домохозяек, говорит: не спеши,