Иерихон - Басти Родригез-Иньюригарро

— Ночью ничего не случается.

— И всё же.

Они вышли на тёмную платформу. Кампари достал из внутреннего кармана блокнот, полистал, нашёл пустую страницу, протянул спутнице ручку, но она так и не взяла её в пальцы. После секундной паузы он спохватился.

— Никак в голове не укладывается, что второй разряд учат только печатать. Диктуйте.

— 4963578. Всеобщее равенство в действии: бумага — предмет роскоши, а вы носите её в кармане.

— А то, — ухмыльнулся он. — Послушайте, я не знаю, как вас зовут. Теряю человеческий облик с этими номерами.

Нос поезда блеснул в темноте. Мягкое шипение, лёгкий гул: вагоны поравнялись с платформой.

— Надеялась, не спросите, — девушка шагнула в разъехавшиеся двери и обернулась: — Бенедикта.

Широкая, виноватая улыбка объяснила остальное: выбранное имя подходило десятилетней девочке, мечтающей о монастыре, теперь же она считала его нелепым.

Мгновенное взаимопонимание, превращающее собеседников в сообщников, ножом полоснуло по сердцу, всколыхнув воспоминание — ускользающее, недоступное. Когда, с кем он это уже испытывал? Искры душевного родства с госпожой Авилой имели иной оттенок. Сверстники, личная армия? Здесь тоже была дистанция: Кампари был для них примером для подражания и загадочным существом.

— Как прикажете вас называть? — спросил он. — Дик?

Она нахмурилась, просияла. Двери захлопнулись, и Кампари не услышал ни звука, но показалось, что её тонкие губы произнесли:

— Сойдёт.

По слухам, Медицинский Совет прислал командору письмо с печатью и предостережением: он приблизил ненадёжного человека — досадную оплошность гражданского воспитания. Вероятно, сей факт ускользнул от него, но эта женщина, Бенедикта (номер 4963578), отказалась от благородной и почётной миссии. Разве может она трудиться на благо общества, пока Медицинский Совет не разберётся в причинах, побудивших её принять неверное решение, и не окажет ей помощь?

Командор якобы ответил таким же официальным посланием, в конверте и с печатью, в коем содержалось всего одно слово: «Отвяньте».

Реальная история была несколько длинней.

Письмо с печатью, призванной вызывать трепет в сердцах, Кампари действительно получил. Вспомнив уроки госпожи Авилы — «бюрократическая волокита и тонна обаяния» — он обратился к Совету через пункт связи:

«…как сознательный гражданин я должен экономить бумажные ресурсы, тем более, такой вид коммуникации соответствует нестандартной ситуации, в которой мы в скором времени разберёмся…».

Иначе говоря, он прикинулся идиотом. Благодарил за предупреждение, но выражал непоколебимую веру в лучшее:

«…на новом месте упомянутая гражданка принесёт неоценимую пользу Агломерации…».

На следующий день Кампари получил второе письмо: «…никакие профессиональные качества не могут перевесить ложные идеалы, в которых запутался гражданин…».

Он проявил чудеса самообладания и не сорвал эполеты. «Переговоры и обаяние». Адское терпение у настоятельницы.

«…Я восхищён тем, что Совет жертвует своим драгоценным временем, обратив внимание на явления, лежащие в сфере ответственности других организаций. Не смею более отвлекать вас от заботы о физическом здоровье населения…».

Ответ пришёл утром. Просмотрев длинное письмо, Кампари нашёл строчки, ради которых оно составлялось:

«…Главная функция Медицинского Совета — обеспечить выживание Агломерации. Болезни духа не менее опасны для общества, чем болезни тела. Находясь рядом с больным человеком, каждый рискует заразиться…».

Именно тогда Кампари поступил не так, как диктовал пример госпожи Авилы, а как требовала его собственная природа: отправил в Совет легендарное «Отвяньте» с тремя печатями, личной подписью и в толстом, до скрежета зубовного официальном конверте.

Откуда взялись слухи? Активная переписка Совета с Центром — ещё не повод для домыслов. Дик ничего не знала: все три письма он спрятал в монастырском архиве. Неужели его «Отвяньте» так разозлило или рассмешило кого-то из медиков, что тот не удержал язык за зубами? Нет, невозможно. Разве что они хотели, чтобы Центр узнал о прошлом новой сотрудницы и безответственности командора.

Общения с «неблагонадёжной гражданкой» многие и впрямь избегали, но не демонстративно, так как один слух неизбежно повлёк за собой другой.

Кампари вошёл в кабинет, закрыл дверь и заржал.

Окно сверкало, дверцы шкафов блестели, Дик выводила буквы на самом невзрачном листке, который нашла, потом стирала и писала заново. Бумага уже покрылась катышками и дырами.

Услышав хохот, девушка вопросительно посмотрела на командора.

— Видели, что творится? — поинтересовался он, вешая сюртук на крючок. — Пройдитесь по этажам. Мужчин можете не разглядывать, с ними всё ясно, а вот на женщин обратите внимание.

Нахмурившись, она выскользнула за дверь и вернулась минут через десять.

— Ну? — Кампари оторвал взгляд от пункта связи.

— Все, у кого хватило волос, охвостели.

— Да! А ниже пояса?

— Командор, на задницы я не смотрела.

— Все брюки ушиты — не знаю, как в них влезают теперь. С мылом, наверное. Добро пожаловать в клуб. Теперь вы — законодатель мод.

— Меня это не радует.

— Я и не говорил, что это приятно.

— Все думают, что вы и я…

— Ну и что? Интерес ведёт к сочувствию, дурной пример заразителен. Проблема хлеба в Агломерации решена, а зрелищами пренебрегают, вот люди и тянутся в монастырские хранилища, хотя там нет ни одного подлинника. А сейчас зрелищем работаем мы с вами, здесь ведь нет газет или телевизора.

— Чего?

Под настойчивый писк пункта связи Кампари больше часа объяснял добарьерные понятия — «театр», «кино», «телевизор» — уверенный, что где-то смешал домыслы с фактами.

— Ни у кого не хватит времени на такие вещи, — заключила Дик. — Как и на книги из монастырской библиотеки.

— Ещё скажите, что добарьерное искусство разрушало умы, как алкоголь и табак — тела, а люди, вовлеченные в означенную сферу деятельности, ничего не производили, зато будили в согражданах лень и искажали их представление о мире.

— Не злитесь. О таких вещах рассказывают в старшей школе?

— Вскользь. Больше я узнал в монастыре.

— И что вы думаете с этим знанием делать?

Он улыбнулся ей.

— Заполнять пустующую нишу. Но не сейчас. Я и так раздразнил контролёров.

— Не то слово. Та женщина, Валентина, положила на вас глаз.

— Уже не только глаз.