Голоса - Борис Сергеевич Гречин

ли не все, вразнобой, и в этом галдении прошли несколько минут. Девушки требовали от старосты прочитать им полный текст приказа, если можно — вслух, а выслушав, возмущались: что себе позволяет эта старая грымза! Тщетно я взывал к ним о том, что мою пожилую коллегу не следует называть старой грымзой! Меня, кажется, и вовсе никто не слушал. Я превратился в нечто вроде полкового знамени, которое, конечно, берегут, защищают, но с которым никому не приходит в голову разговаривать. Впрочем, так почти всегда и бывает едва ли не с любым монархом. Мужскую часть больше интересовала возможность микродиверсии, а Марк с увлечением расписывал её варианты. Иван, единственный, кажется, прохладно заметил, что все эти планы — мальчишество, подростковые игры, мелкое хулиганство: чего мы, в самом деле, добьёмся, закупорив замочную скважину у кафедральной двери, да хоть у всех аудиторий на факультете? Только хуже сделаем. Ада объявила, что если до этого мига ещё сомневалась, то теперь решилась окончательно: по истечении срока ультиматума и при отсутствии ответа от Бугорина новая «акция» обязательно состоится! А право определить формат «акции» она оставляет за собой. Кто именно примет участие в демонстрации, девушка пока знала не очень отчётливо, но я почти не сомневался, что с её политической харизмой она наберёт участников за пять минут. Да вот, она уже, на моих глазах, вербовала новых «активистов» — прямо из членов лаборатории! Кто-то, смеясь, отнекивался, а Лина, например, заявила, что, конечно, присоединится. Марк, понятно, тоже не отказывался, да и Тэда идея как будто забавляла…

Как, любопытно, Владимир Викторович должен выполнить условия ультиматума при согласии хотя бы на «требование-минимум»? Дать некие гарантии своего благонравного поведения на будущее? Письменные, чего доброго? И что, интересно знать, наш «Керенский» хотел, чтобы завкафедрой написал в своей расписке? Все эти разумные, взрослые и скучные вопросы я, правда, даже и не пробовал задать: куда мне было справиться со стихией! А стихия бунта, даже вот такого, миниатюрного, крошечного, — именно стихия, доложу вам! Человек, несомый этой волной, себе не принадлежит, и много-много если сумеет устоять на своей доске для сёрфинга.

Алёша ответил на звонок и, коротко с кем-то поговорив, вышел из комнаты. И то: его сердце клирика наверняка страдало от стремительной потери нашим собранием всей и всяческой благолепности.

Вернувшийся из «места общего пользования» Штейнбреннер, раскрыв рот, всё пытался что-то сказать, но его, похоже, подготовленное и обдуманное высказывание никто и не собирался слушать. Какое там! Куда же интересней мозговать о способах диверсии или о готовящейся забастовке, виноват, «акции»! (Тэд, развеселившись, предлагал своей сестре всё новые варианты протеста: например, нарисовать на стене перед дверью ректората большой фаллос, а ниже оставить скорбно-жалостливую надпись в дореформенной орфографии, нечто вроде: «Сей дѣтородный членъ господинъ Бугоринъ покладаетъ на чувства воспитанниковъ».) Диверсанты несчастные, петруши недоверховенские, попы гапоны… Эх! А говорят, что изучение истории хоть на грамм прибавляет человеку ума! Куда там…

Винить, однако, следовало только себя. Ада предлагала всё остановить несколько минут назад — а я постеснялся, и, спрашивается, почему? Потому, наверное, что считал, будто их протест примет более благообразные формы. Как наивно с моей стороны…

Марта, приблизившись ко мне в общей суматохе, шепнула:

«Неужели ничего нельзя сделать?»

Мы отошли к окну, за которым серело весеннее дождеватое небо. Я развёл руками, сокрушаясь:

«Да что здесь можно сделать! Вы же видите, какие они неуправляемые…»

«И времени — только два дня, даже меньше, — продолжала девушка, грустно кивнув. — Надо было мне тогда, год назад, соглашаться и молчать…»

«Нет, нет, ни в коем случае!» — воскликнул я немного темпераментней, чем хотел. Марта поблагодарила меня слабой улыбкой.

«Скажите, — предложила она, — а если я напишу письмо… например, Президенту?»

Я тоже улыбнулся: что ж, это было очень по-православному, по-русски: в беде прибегать к самому царю, to our gracious Sovereign[116], как восклицает Катерина Ивановна Мармеладова в переводе, кажется, Констанс Гарнетт.

«Президенту — не Президенту, но, может быть, ректору университета?» — предложил я.

«А… это поможет?» — наивно спросила Марта.

«Ни малейшего представления не имею! — честно признался я. — Что ж, если не поможет, то…»

«… То, не дай Бог, дойдёт до битья окон, — грустно подытожила девушка. — Или до похабных рисунков. И всех отчислят. А то, я бы за такое отчисляла. И вас уволят тоже…»

В это время дверь комнаты открылась. Это вернулся Алёша, а за ним — вошла Настя, для которой он спускался, чтобы открыть подъездную дверь! Все, смолкнув, обернулись к ней.

[10]

— Настя, запыхавшаяся, пробовала сложить свой мокрый зонтик и всё никак не могла с ним справиться. Отец Нектарий рыцарски перехватил его, собрал да так и остался с ним стоять. Вода капала с зонта на дешёвый линолеум.

«Я отменила занятия, точней, отпросилась, — пояснила юный преподаватель. — У Сергей-Карлыча отпросилась: сняла с доски эту гадкую, гадкую, отвратительную бумажку, и пошла прямо с ней к нему в кабинет, и там разрыдалась, и он меня сразу отпустил, а студентов, у которых была лекция, сказал, займёт: они будут куда-то носить мебель, или ещё что, не знаю… Вот, взяла такси…»

(Выглядела она, скорей, так, что не такси взяла, а едва ли не бежала всю дорогу.)

«Бог мой, Настенька, — пробормотал я. — Стоило ли плакать из-за такой мелочи?»

Девушка, услышав это, словно поёжилась. Мы встретились глазами. Она виновато улыбнулась и поскорей снова отвела взгляд.

«Анастасия Николаевна! — насмешливо в общей тишине обратился к ней «Керенский». — Вы нам не поясните, какое такое неэтичное поведение в работе с вами проявил Андрей Михайлович? Может быть, предлагал вам стать его временной любовницей в обмен на какие-то блага, как другой всем здесь известный персонаж?»

Спрошено было, конечно, с иронией, верней, с очевидным сарказмом: с возмущением абсурдностью формулировки, тем возмущением, которое приглашает любого честного человека к себе присоединиться. Дескать: ну, разве не ерунда?! Видите, почему мы все здесь кипим? Но Настя так и застыла, ошарашенная. И, понимая, что её замешательство выглядит крайне сомнительно, крайне для меня невыгодно — что ж, и впрямь я такое предлагал?! — залепетала:

«Да нет, какой любовницей, как вам не стыдно… Это было свидание просто, и я его первая пригласила… Ну да, я виновата, я сама дала повод для… всяких домыслов…»

Вся группа, кажется, так и ахнула. Я вновь приметил очень внимательный, зоркий взгляд Ивана в сторону моей аспирантки. Посмотреть на Марту я отчего-то побоялся.

«Ой, какая я дура, — пробормотала Ада, явно сконфуженная. — Я не знала про ваше свидание