Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

тихо ахнула и начала торопливо поправлять халат, разглаживая невидимые складки, заправляя выбившуюся прядь за ухо, словно готовилась к выходу на сцену. Её щёки залило румянцем — розовым, нежным, до самых ушей.

Семён замер с открытым ртом, забыв про кружку, которая зависла на полпути между столом и губами, и чай из неё медленно стекал тонкой струйкой на колено. Он этого не замечал.

— Офигеть, — произнёс он с такой искренней интонацией, что слово прозвучало почти поэтично. — Она… ну, вы понимаете… — он неопределенно махнул рукой, облив чаем подлокотник, и покраснел ещё сильнее, чем Ордынская. — Она реально классная.

Коровин поглаживал подбородок и молчал, но в уголках его глаз мелькнуло что-то, подозрительно похожее на сочувствие. Старый лис понимал: когда молодёжь приходит в экстаз от имени пациентки, лечить её будет вдвойне сложнее, потому что объективность покинет палату вместе со здравым смыслом.

Единственным, на кого имя Раскатовой не произвело ровным счётом никакого впечатления, оказался Тарасов. Он демонстративно, с оглушительным шелестом перевернул страницу журнала «Охота и рыбалка».

— Раскатова? — переспросил он, не поднимая головы от статьи про зимнюю ловлю щуки. — Это которая воет, как мартовская кошка? Я однажды в госпитале слышал из радио, думал — у кого-то дренаж засвистел. У нас тут, простите, реанимация или бордель? Мы серьёзных людей лечим или автографы раздаём?

Штальберг метнул в него возмушенный взгляд, но Тарасов сидел, как памятник безразличию, и барон решил не тратить снаряды на укреплённую позицию.

Я стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и в моей голове раскладывалось всё, что я знал о Милане Раскатовой. А знал я, к сожалению, достаточно, потому что в этом мире было невозможно не знать о ней: информация просачивалась отовсюду.

Двадцать лет. Самородок из Новосибирска. Дочь школьной учительницы и заводского инженера, обнаруженная местным хормейстером в возрасте семи лет и с тех пор стремительно взлетевшая по лестнице, которую обычные певицы карабкаются десятилетиями.

Диапазон в четыре октавы — от бархатного контральто до хрустального сопрано, способного резать стекло. Дебют в четырнадцать.

Первый стадион в шестнадцать. Выступление перед императорской семьёй в восемнадцать. Двадцать миллионов проданных пластинок к двадцати годам. Три тура подряд без перерыва.

Обложки всех журналов, от «Светской хроники» до «Медицинского вестника», который зачем-то опубликовал статью о влиянии её голоса на частоту сердечных сокращений у слушателей.

И, разумеется, слухи. Много слухов. Успокоительные за кулисами. Отменённые концерты. Скандальное интервью, в котором она послала журналиста матом в прямом эфире. Сплетни о нервных срывах, о таблетках, о каком-то инциденте в гостинице Казани, подробности которого варьировались в зависимости от источника, но общий знаменатель был один: девочка горит. Быстро, ярко, и никто не удосужился включить огнетушитель.

Знакомая история. В прежней жизни я оперировал десятки таких: молодых, талантливых, выжатых до последней капли индустрией, которая потребляла людей, как центрифуга потребляет кровь, и выплёвывала отработанный материал. Только вместо плазмы и эритроцитов она отделяла деньги и славу от здоровья и рассудка.

Я посмотрел на Штальберга, который сиял с энтузиазмом рождественской ёлки, и мысленно вздохнул.

— Глеб, — произнёс я тихо, так, чтобы слышал только Тарасов. — Впервые с тобой согласен. Нам только цирка с конями не хватало. У нас Величко в реанимации, завтра спецгруппа менталистов приезжает, а этот меценат хренов поп-диву притащил. Как будто мало у нас развлечений.

Тарасов скосил на меня глаз поверх журнала, и в его взгляде мелькнуло мрачное удовлетворение человека, чью позицию наконец оценили по достоинству.

— Я тебе давно говорил, шеф, — буркнул он одними губами. — Этот барон доведёт нас до цугундера. Помяни моё слово.

Вот так незаметно, найдя общего врага, мы перешли на «ты» и я был не против.

Штальберг тем временем не замечал наш шёпот. Он пребывал в состоянии эйфории, граничащей с маниакальным эпизодом, и остановить его было так же реально, как остановить лавину вежливой просьбой.

— Вы не представляете, как это произошло! — барон расхаживал по ординаторской, и его дорогие туфли цокали по линолеуму с ритмичностью метронома. — Вчера вечером, концерт во Владимире, Дворец культуры, полный зал, двенадцать тысяч человек. Я сижу в ложе, антракт, выхожу в фойе, и вдруг — шум за кулисами. Прибегает администратор, белый как мел, трясётся: «Ваше благородие, помогите, Раскатовой плохо!» Я, разумеется, иду. Захожу в гримёрку — а там она. Сидит в кресле, бледная, как эта стена, руки дрожат, дышит через раз. Личный лекарь суетится, нашатырём машет, «скорую» зовёт, а толку ноль. «Скорая» — сами понимаете, они ей либо анальгин дадут, либо в районную больницу увезут, где ей пропишут горчичники и молитву.

Он остановился и повернулся к нам, простирая руки, как проповедник перед паствой.

— И тут я ей говорю: «Милана Андреевна, вы знаете, что в часе езды отсюда находится лучший диагностический центр в Российской Империи? Что там работает лекарь, который вытаскивал людей из состояний, перед которыми ваш обморок — лёгкий насморк? Поедемте со мной, и к утру мы будем знать, что с вами, а к обеду — вылечим».

Скромность. Ты посмотри на него.

«Лучший диагностический центр в Российской Империи». Центру полмесяца, в нём шесть лекарей, куча медсестер и бурундук, который даже не имеет физического тела. Впрочем, бурундука у нас тоже больше нет, так что мы вообще на голом энтузиазме.

— И она согласилась? — спросила Зиновьева, и в её голосе прозвучало такое ожидание, что я забеспокоился, не придётся ли мне отстранять собственного диагноста от случая по причине предвзятости.

— Не сразу, — Штальберг поднял палец. — Она капризничала. Её менеджер капризничал ещё больше, требовал московскую клинику, столичных профессоров, личного лекаря императрицы. Но я умею быть убедительным, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько самодовольства, что его хватило бы на трёх баронов. — Полчаса переговоров, два телефонных звонка нужным людям и одно обещание, о котором мы поговорим позже. И вот она здесь.

Обещание, о котором мы поговорим позже. Замечательно. Каждый раз, когда Штальберг произносил «поговорим позже», это означало, что он уже вписал нас в какую-нибудь авантюру и вопрос только в том, насколько глубоко.

— Она уже в приёмном, — барон резко перешёл от лирики к делу и повернулся ко мне. Глаза горели тем азартом, который у обычных людей бывает при покупке лотерейного билета, а у Штальберга — при покупке лотерейной компании целиком. — Ждёт. Илья, ты должен сиять! Помой руки, поправь халат, улыбнись, наконец!