Голоса - Борис Сергеевич Гречин

мне не очень легко далось это признание. Скажете: не Бог весть что за признание, но… именно финалом «Оды к соловью» с его тремя «Прощай!» завершалось письмо Аллы Мережковой, самое последнее, которое она мне прислала. Поэму, которую назвал, я думал сберечь как некий тайник души — и всё же… решил рискнуть. Риск в моих глазах был огромен, как он имеется всегда, когда вы другим людям открываете такие тайники, а они, неспособные оценить их значение для вас, проходят через них, оставляя следы от сапог своего равнодушия. Что ж, размышлял я, если Настя оттопчется по мне такими сапогами, большой беды не будет: добавлю лишний седой волос себе в бороду да навеки зарублю на носу тютчевское Silentium![110], которое давно бы пора мне взять в качестве девиза! При общении с молодыми женщинами в первую очередь.

Настя не сразу ответила. Я даже глянул на неё искоса. Девушка продолжала идти, глядя прямо перед собой, и зачем-то прикусила губу.

«А какая строфа?» — спросила она тихо, серьёзно.

Я, чуть помолчав, начал читать с шестой строфы, подрагивающим голосом, неуверенно, так же, как пловец входит в холодную воду.

Darkling I listen; and, for many a time

I have been half in love with easeful Death,

Call» d him soft names in many a mused rhyme,

To take into the air my quiet breath;

Now more than ever seems it rich to die,

To cease upon the midnight with no pain,

While thou art pouring forth thy soul abroad —

Настя молчала, и я глянул на неё искоса. Будто дожидаясь этого взгляда или не в силах выносить паузы, девушка

— я совершенно не ждал этого от неё, и было для меня её чтение словно вспышка молнии, словно «Я; и увы увидите»[111] в Евангелии от Марка! -

подхватила:

In such an ecstasy!

Она произнесла это слово как [экстэзи], именно так, как оно звучало во времена Вордсворда, Шелли и Китса, в те времена, когда оно ещё рифмовалось c die, в те высокие времена, когда экстаз был рифмой к Смерти, а не к таблетке дешёвого наркотика. И продолжала:

Still wouldst thou sing, and I have ears in vain —

To thy high requiem become a sod.[112]

Мы и до того шли черепашьим шагом — и тут остановились.

Слёзы стояли в её глазах, полуоткрытые губы подрагивали, а в её лице я вдруг провидел многие будущие годы, горести и скорби.

«Господи, — произнесла Настя, не пряча и не смахивая слёз, — зачем я только… Просила, называется, искренности — допросилась на свою голову! Ты ведь сам как этот… соловей поэзии! Умрёшь однажды ночью, ни от чего, от мыслей, а мне что с этим делать?»

И, только выговорив всё, она спрятала лицо в ладони. Новые, диковинные слова, и её бесстрашное «ты» тоже было в духе «Я» шестьдесят второго стиха четырнадцатой главы самого короткого из четырёх Евангелий. Следовало, конечно, обнять её — но я не решился: мне показалось такое объятие кощунством. Ну, и неуважением к личному выбору, само собой: кто, как не она, мне всего лишь три дня назад писала: «I am not yours, and will never be yours!»[113]?

Я сделал единственное, что мог сделать честный человек, не перейдя границ порядочности: снял с себя пальто и накинул на её плечи. Я тем апрельским вечером одет был ещё вполне по-мартовски, а она — уже по-майски.

«Спасибо! — всхлипнула Настя. — Давно бы мог догадаться…»

До её дома мы дошли молча. У самого подъезда Настя обернулась ко мне.

«Надеюсь, Андрей Михайлович, вы не подумали, что я это всё говорила всерьёз?» — спросила она, отдавая мне пальто, широко улыбаясь.

«Я ничего не думаю… но мне сейчас физически больно от твоих слов!» — признался я.

Какой-то короткий горячий вздох вырвался из неё — и, шагнув ко мне, пройдя последний разделяюший нас шаг, Настя меня обняла.

Почти сразу — секунды через две — она отпустила меня и скрылась за дверью подъезда, не прощаясь.

Весь путь от её дома до своего я тоже проделал пешком, счастливый и озабоченный. Совершилось ли? — спрашивал я себя. — Следует ли довериться сегодняшнему как рассвету будущего счастья, или оно — случайность? Да, невозможно теперь Настю называть «моей аспиранткой», никуда уже не годно про неё слово «аспирантка», но что, если мы просто опьянились музыкой и поэзией, а завтра наступит похмелье? Как теперь читать её гневное сообщение от третьего дня? Неужели просто положиться на мудрость отца Нектария, который намедни предлагал мне никогда ни одной женщине не верить полностью?

О, как бороздят сердце некоторые слова! Отчего так редко люди понимают, какую огромную тяжесть несли на себе романтические поэты девятнадцатого века, отчего мы само слово «романтизм» превратили в пошлейший синоним коммерческого ухаживания? Эта их тяжесть была тяжестью постоянного со-звучания иным, нездешним вибрациям, что, полагаю, почти невыносимо делать год за годом. И нет, неправ Честертон, который в своём эссе о Франциске Ассизском упрекает Китса в неготовности умереть в полночь! Некоторые же слова — действительно пустышки, и лучше было бы для их авторов никогда не писать их… Пойдёмте-ка, милостивый государь, подышим воздухом! — предложил Могилёв, неожиданно оборвав сам себя. — Вспоминать всё это сладко, но требует известных душевных сил, а я уже не очень молод, как и вы, конечно…

На улице уже стемнело, и выпавший ранее град успел растаять. В саду Андрея Михайловича, невидимый, пел чуть припоздившийся — начало лета — соловей. Мы без слов переглянулись и негромко рассмеялись.

[27]

Молитва об Алексее Николаевиче Толстом

Господи, прости Алексея Николаевича Толстого,

написавшего лживую пьесу

о моём царственном зяте.

Дай ему возможность

закончить своё хождение по мукам:

верю, что он уже осознал страшную силу неправдивых слов.

Прости нас всех,

когда мы пишем слова,

за которыми нет правды.

Правда есть красота, и красота есть правда.

Пусть нашу жизнь озарит их свет!

Ты — источник всей красоты и всей правды!

Надели нас мудростью, чтобы видеть Твою красоту,

и мужеством, чтобы слышать Твою правду.

Пусть наш путь к Тебе будет коротким и простым,

как слова этой молитвы.

Аминь.

Глава 7

[1]

Моё новое посещение Андрея Михайловича началось с работы над текстом: накануне