Мастер войны : Маэстро Карл. Мастер войны. Хозяйка Судьба - Макс Мах

Опять совпадение? А ведь Карл давным-давно забыл об этой книжке, в которой собственной рукой сделал когда-то копию одной очень старой записи, случайно – снова случай! – попавшей к нему в руки, прошедшей через них. Тогда ненадолго – всего на семь месяцев или, может быть, восемь – он оказался переписчиком в скрипториуме герцога Каффы, славившегося дурным характером и болезненным интересом ко всему запретному. В конце концов, опасные игры с темной магией и многочисленные убийства, связанные и не связанные с его страстью, погубили Владимира Каффу, но это случилось уже через много лет после того, как Карл покинул Мемель. А тогда герцог, по неизвестным причинам испытывавший к Карлу особое доверие, поручил ему переписать доставшийся Каффе на время пергамент.

Старинный свиток принадлежал общине Единого, вернее Мемельскому Затвору – единственному монастырю ордена Молчальников в тех краях. Почему настоятель передал – хоть и на время – этот свиток герцогу, можно было только гадать. Возможно, это была плата за то, чтобы Каффа оставил в покое его монастырь. Но, как бы то ни было, Иофан отдал документ Каффе, а тот приказал Карлу сделать со свитка копию. Темный от времени, ломкий пергамент находился в руках Карла всего два дня. Ничего особенного в этом задании не было. Карл делал копии редких документов как до, так и после этого случая. Однако именно в тот раз, следуя не вполне понятной внутренней потребности, Карл выполнил две копии вместо одной. Но ни тогда, когда он переписывал эту рукопись, ни позже, когда переплетенная в книжечку его личная копия попадалась изредка Карлу в руки, он не относился к доставшемуся ему по случаю документу всерьез.

Текст представлял собой три пророчества, сделанные много веков назад каким-то юродивым, побиравшимся то ли в Женеве, то ли в Пари. Наивный маловразумительный бред погруженного в дикие сумбурные видения сумасшедшего старика, каким почему-то представлял себе пророка Карл, вот что это было такое. Косноязычные, туманные, ни к чему конкретно не относящиеся бредни.

Так зачем же он их тогда переписывал? Не для того ли, чтобы найти эту книжечку именно сегодня по пути в картографический зал и именно тогда, когда он наконец опоясан парным оружием? Во все это верилось с трудом, тем более что Карл с сомнением относился к пророчествам, обращенным в отдаленное будущее, но и отбрасывать возникшее предположение было опасно, особенно, после того, как его рука метнула – пусть и ненамеренно, – Кости Судьбы.

Однако если принять такое хотя бы и как рабочую гипотезу – Карл мысленно усмехнулся, осознав, что в последнее время стал слишком часто употреблять научные обороты речи, перенятые когда-то у мэтра Горностая, – так вот, если принять это странное предположение за основу, то картина мира становилась настолько сложной, что начинала противоречить даже изначально усложненной бытийной логике того же Шауля Горностая. Впрочем, вопрос был не в философских штудиях старого профессора, а в том, что Карл привык видеть мир гораздо более простым и ясным, чем тот, каким он неожиданно предстал перед ним сейчас.

Остановись! – то ли предложил, то ли приказал он себе. – С этим нужно немного побыть вдвоем, пожить вместе, привыкнуть, приглядеться.

И в самом деле, новые мысли должны были «отлежаться», тогда к ним можно было бы вернуться снова и рассмотреть на спокойную голову. Обдумать, взвесить, решить… А пока неплохо было бы вспомнить, зачем он пришел в картографический кабинет, какие мысли владели им в тот момент, когда, оставив свои юношеские рисунки, он отправился на поиски чего-то недостающего, того, что должно было дополнить «ущербное до целого». Но смутная догадка, так и не оформившись в ясную мысль, уже, кажется, успела исчезнуть, вспугнутая совсем другими мыслями и переживаниями.

5

Карл обвел взглядом зал, как бы вспоминая, где он теперь находится и зачем, собственно, сюда пришел. Потом тряхнул головой, окончательно возвращаясь в себя и к себе, и с интересом посмотрел на все еще зажатые в его руках клинки. Оружие «молчало».

«Ну да, – согласился Карл, послание передано и получено. – Что же еще?»

Он вернул меч и кинжал в ножны и оглядел сложенные вдоль стен тубусы, как если бы пытался определить, в каком из футляров ждет его следующая подсказка, но все они – и те, которые он узнал, и те, что успел забыть, – все они казались Карлу одинаково интересными и одинаково бесполезными. Не найдя ответа в их форме, размерах, цветах и состоянии, Карл пожал плечами и принялся открывать их один за другим, чувствуя, как постепенно возвращается к нему, казалось, уже утраченное ощущение озарения. Чувство было сродни тому, какое бывает при игре в кости. Азарт или что-то похожее на него, предчувствие удачи, волнение… Он открыл еще один футляр и еще.

Великие боги, чего здесь только не было! Впрочем, здесь было много такого, о чем он уже успел забыть, но не было многого из того, о чем, как казалось Карлу, он твердо помнил. Ему попадались карты, некоторые из которых давно уже следовало выбросить, потому что они утратили всякую практическую ценность, а эстетической – не представляли никогда; картины, написанные в давние времена самим Карлом или знакомыми ему художниками; нашелся нежданно-негаданно даже автопортрет Гавриеля, но ни портрета Галины – теперь он отчетливо вспомнил, зачем сюда пришел, – ни больших рисунков Сабины не находилось, а нетерпение, вызванное снова ожившей и властно рвущейся воплотиться во что-то реальное интуицией, требовало немедленного результата. Теперь же, сейчас!

«Нет, – покачал он головой, – не стоит. Нет, значит, нет!»

Карл заставил себя остановиться, несколько раз медленно и глубоко вдохнул, успокаивая ударившееся было в бег сердце, и, снова нагнувшись, неторопливо, намеренно сдерживая себя, раскрыл следующий футляр. На пыльный пол картографического кабинета шелестящей волной хлынули свернутые листы его рисунков. Кто-то – вероятно, в спешке – натолкал в этот тубус множество пергаментных и бумажных листов, набросков, кроков, рисунков, сделанных Карлом в разное время, в разных местах, по разным причинам.

Он поворошил их рукой, выхватывая взглядом то одно, то другое, и вполне искренне удивился, обнаружив, как они различаются между собой. И дело тут не в мастерстве, пришедшем со временем, а в том, что среди его ранних рисунков было еще множество пейзажей – дома, крепости, деревья, – но потом их вдруг почти не стало. Вернее, они исчезли совсем. Только люди, иногда животные…

Карл едва не вздрогнул, услышав голос учителя, который звучал сейчас так, как будто Уриель Серв находился рядом с ним. Вполне восстановившаяся после Сдома память Карла творила иногда настоящие чудеса.

– Глупости, – говорил маэстро Серв, брезгливо рассматривая очередной пейзаж с развалинами. – Пустая трата таланта. Оставьте эти ничтожные темы людям с меньшим дарованием…

– Посмотрите на нее! – Глаза старика Уриеля горели неистовым огнем. – Посмотрите!

Модель звали то ли Варда, то ли Ванда. Это была простая девушка из предместий, жившая тем, что позировала молодым художникам и по временам продавала им же свои неумелые ласки и весьма посредственные прелести, но в глазах Серва она была сейчас и здесь образом женственности, символом красоты, образцом, моделью, то есть тем, что только и должен был, по его мнению, запечатлевать на холсте и бумаге истинный живописец.