Дочь короля - Вонда Нил Макинтайр

Брат и сестра объединили свои мольбы.

– Как вы не можете понять? – возразил вдвойне раздраженный граф Люсьен. – Совершенно не важно, во что верю я. Его величество еще не решил, считать ли русалок людьми.

– Я обещал Шерзад, что похороню ее возлюбленного в море, – сокрушенно сказал Ив.

– Вы не имели права давать подобные обещания, – упрекнул его Люсьен, придя в ярость, но ничем не выдавая своего гнева, даже не повышая голоса. – И уж тем более не имеете права поручать мне похороны.

Ив в смятении покачал головой:

– Но вы же сами сказали мне, месье де Кретьен, что я могу обращаться к вам по любому поводу…

– Исполняя волю его величества! – воскликнул Люсьен. – А не удовлетворяя собственные прихоти!

– Его величество не волнует судьба мертвого водяного, – возразил Ив, – лишь открытия, которые я могу совершить, исследуя тело…

Люсьен резко вскинул руку; Ив мгновенно замолчал.

– Мадемуазель де ла Круа, – провозгласил Люсьен, – вы сами умоляли его величество позволить вам изучить череп водяного. Его величество соблаговолил разрешить подобный осмотр.

Мари-Жозеф отчаянно вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Телега всего лишь в каком-нибудь часе езды от Версаля, – произнес Ив. – Мы догоним ее и вернем.

– Его величество желает исследовать череп водяного немедля.

– Из-за меня вы попали в ужасное положение, – пролепетала Мари-Жозеф. – Прошу прощения, – вы сможете простить меня?

– Мое прощение нам не поможет, – ответил граф Люсьен.

– Тогда передайте королю, – решил Ив, – что я должен препарировать череп, чтобы не оскорбить…

– Вы предлагаете мне солгать его величеству? – Люсьен возмущенно фыркнул. – Сожалею, отец де ла Круа, мадемуазель де ла Круа, даже не подумаю это сделать.

Дворцовые сады сияли. Зрители наводнили дорожки в поисках места, откуда будет лучше виден фейерверк над Большим каналом. В парадных апартаментах придворные и гости его величества вкушали легкий ужин.

Часть дворца, где располагались апартаменты королевы, казалась опустевшей и заброшенной.

Мари-Жозеф и Ив вслед за графом Люсьеном поднялись по Королевской лестнице. При мысли о предстоящем объяснении Мари-Жозеф охватывал ужас.

«Я утратила привязанность графа Люсьена, – думала она. – Нет, даже не его привязанность, он никогда не удостаивал меня своей привязанности, но я полагала, что сумела снискать его уважение. Не могу винить его, но как же я раскаиваюсь…»

Они с Ивом воспользовались графом Люсьеном. Он неутомимо поддерживал и защищал их, а они «в благодарность» пошатнули его положение при дворе и едва не лишили королевской милости.

Мари-Жозеф как никогда остро ощутила свое одиночество. Граф Люсьен разгневался на нее. Шерзад почти перестала ей доверять. А ее брат… Ив шагал рядом, мрачный и безмолвный, мучимый сознанием вины и опечаленный. Доказав ему, что русалка – разумное существо, она поставила под удар дело всей его жизни и его страсть.

«Когда он отправил меня в монастырскую школу, – размышляла Мари-Жозеф, – мне казалось, что если он узнает, на какие страдания меня обрек, то смягчится. В моих воспоминаниях жил его прекрасный образ. А теперь у меня нет даже такого утешения. Граф Люсьен не ошибался. Страдание приносит только несчастье. А если он прав в этом, – подумала Мари-Жозеф, – вдруг он прав и в другом, в своих взглядах на плотскую любовь?»

Ей следовало бы ощущать собственную вину, раскаиваться в том, сколь мала ее вера, но она чувствовала себя обманутой и несчастной.

Уныло шагая по коридорам, меж роскошных гобеленов, апельсиновых деревцев, пышных букетов и канделябров, Мари-Жозеф, словно паломница, отправилась вымаливать прощение.

«Я могла бы проскакать по этим переходам верхом на Заши, – пронеслась у нее в голове безумная мысль, – галопом промчаться по паркету, одним прыжком перелететь Посольскую лестницу или, как на Пегасе, перепрыгнуть через перила балкона. Потом мы бы спаслись бегством, через сады, через лес – только бы нас и видели».

Но эти мечты сменились куда более мрачными мыслями: «Интересно, смогу ли я еще поездить на Заши?»

Часовой пропустил их в апартаменты мадам де Ментенон.

Его величество и его святейшество сидели вместе возле открытого окна. Мадам де Ментенон устроилась в своем плетеном кресле, склонившись над алым атласом, который она расшивала золотой нитью. Мари-Жозеф поглядела на нее, надеясь встретить сочувствие и благожелательность, которую маркиза неизменно проявляла к ней в Сен-Сире. Однако мадам де Ментенон не подняла головы, и Мари-Жозеф невольно вздрогнула.

«Это от холода, – попыталась убедить себя Мари-Жозеф. – Бедная мадам де Ментенон, как она, должно быть, страдает здесь от ревматизма».

– Ваше величество… – поклонился граф Люсьен.

– Месье де Кретьен…

Мари-Жозеф сделала реверанс королю и, встав на колени, поцеловала перстень папы Иннокентия. Рука у него была прохладная, а перстень обдал ее губы холодом. Его святейшество протянул руку графу Люсьену, но тот не шелохнулся и не произнес ни слова. Мари-Жозеф присела в реверансе и перед мадам де Ментенон, однако маркиза не сочла нужным ответить на ее приветствие.

– Мадемуазель де ла Круа, – вопросил его величество, – что за бес в вас вселился?

– Простите меня, ваше величество. Я не хотела вас оскорбить.

– Вы просили меня установить истину, – промолвил его величество, – я соблаговолил попытаться, а сейчас выясняется, что вы уничтожили все доказательства. Как же я могу быть уверен, что вы не выдумали всю эту историю?

– Но это было бы безумием, сир, а я не безумна! Я сделала это только из сочувствия к Шерзад, и я не предполагала, что…

– Из сочувствия к неразумной твари?! – воскликнул Иннокентий и с озабоченным видом повернулся к Иву. – Меня беспокоит, что вы уделяете русалке столь много времени. Возможно, сами того не желая, вы совершаете серьезную ошибку.

– Я лишь ищу истину, по завету Господню, – осмелился перечить Ив.

– И вы полагаете, что истина Господня ведома вам лучше, чем мне? – оскорбленно возразил папа.

– Нет-нет, помилуйте, ваше святейшество, я лишь тщусь познать волю Божью, изучая сотворенный Господом материальный мир.

– Вам следовало бы постигать Слово Божье, – упрекнул его Иннокентий, – а не преклонять слух свой к измышлениям демонов.

– Демоны лгут! – воскликнула Мари-Жозеф. – А Шерзад говорила только правду!

– Не вам решать, что правда, а что нет, мадемуазель де ла Круа, – наставительно произнес его святейшество.

– Неужели Шерзад хоть раз солгала? Она говорила только правду, пусть горькую, но правдой от этого она быть не перестает.