Правосудие королей - Ричард Суон

Вскоре после того, как мы поднялись на платформу, толпа громко заулюлюкала, и я, резко повернувшись, посмотрела в конец улицы. Там я увидел Вестенхольца, которого вели на эшафот двое дюжих помощников палачей и неманский священник. Бывший маркграф шел довольно послушно – ведь разве у него был иной выбор? – но, увидев виселицу, он начал упираться. Я видела, как он напрягся, сопротивляясь. Затем он что-то закричал, но то не были бредни человека, сошедшего с ума от страха. Казалось, что Вестенхольц был чем-то разгневан.

Я наклонилась к Вонвальту и негромко спросила:

– Что это с ним?

Вонвальт не посмотрел на меня, но его лицо было мрачным.

– Он был дворянином. И станет требовать благородной смерти.

– По закону?

Вонвальт кивнул.

– Да.

– И какая смерть ему полагается?

– От меча.

– Но вы его повесите?

– Я его повешу.

Казалось, будто мы снова оказались на Хаунерской дороге, и Вонвальт шагал к храмовнику, готовясь снести ему голову с плеч и тем самым нарушить закон. Его сегодняшний проступок был не столь значительным, но все же противозаконным… и мелочным. От него разило мстительностью. Возможно, я была наивна, раз ждала чего-то иного.

– Но если закон гласит…

– Успокойся, Хелена.

Я замолчала. Разве я могла что-то сказать? Разве я могла что-то сделать? Даже будь у меня возможность вмешаться, я точно не собиралась бросаться вперед и отрубать Вестенхольцу голову. Я сомневалась, что у меня вообще хватило бы на это сил. И как бы нелепо это выглядело: секретарь Правосудия выхватывает меч и обезглавливает осужденного.

Нет. Мне пришлось просто стерпеть это, как и многое другое. Я могла озвучить свои сомнения позже, но тогда время было неподходящим. Ни один житель Долины не стал бы возражать против повешения Вестенхольца. Более того, многие из них предпочли бы куда более длительную казнь. Я лишь надеялась, что Вонвальт вешал Вестенхольца, следуя какому-то принципу, возможно, в качестве наказания за нарушение присяги, а не ради того, чтобы доставить удовольствие толпе. Первое я могла бы понять, пусть мне это и не нравилось; последнее же привело бы Вонвальта к пустому популизму, что совершенно противоречило сованской законной доктрине.

– Я имею право на благородную смерть, – брызгал слюной Вестенхольц. Страх, который Вонвальт вселил в него в тюрьме, снова уступил место гневу.

– Вальдемар Вестенхольц, – сказал Вонвальт, не обращая на бывшего маркграфа внимания. Его голос гремел, как раскат грома. – Двадцать восьмого дня Эббы вы ввели в Долину Гейл войско собственных дружинников. Безо всякой законной причины в мирное время вы убили и стали причиной гибели множества подданных Императора. Посему я обвиняю вас в убийстве и в государственной измене.

Я также обвиняю вас в убийстве или подстрекательстве к убийству сэра Отмара Фроста, леди Кэрол Фрост и других жителей деревни Рилл, находившейся в провинции Толсбург, неизвестного числа месяца Госса.

По этим обвинениям его императорское величество Лотар Кжосич IV, действуя через меня, его Правосудие, сэра Конрада Вонвальта, признает вас виновным и приговаривает к казни через повешение сегодня, седьмого дня Виртера. Вы хотите что-нибудь сказать?

– Я имею право на благородную смерть, – повторил Вестенхольц. Несмотря на то что выглядел он изможденно и жалко, бывший дворянин смог собрать весь оставшийся у него яд и адресовать его Вонвальту.

– Вы имеете право на смерть, – сказал Вонвальт. – Если вы хотели, чтобы она была благородной, то вам следовало вести себя благородно.

– Закон гласит совсем не это! – прокричал Вестенхольц, снова тщетно пытаясь вырваться из рук державших его мужчин. – Вы не имеете права меня повесить!

Вонвальт наклонился к нему поближе. Он заговорил тихо, так, чтобы его слышал лишь Вестенхольц, но я стояла достаточно близко и разобрала сказанное:

– Вот разница между листом бумаги и сталью. Если вы до сих пор этого не уяснили, то скоро поймете.

Когда Вонвальт отступил назад, Вестенхольц переменился в лице. К нему наконец пришло осознание того, что он никакими словами или действиями не изменит свою судьбу. На моих глазах его дух надломился, лопнул, как слишком сильно натянутая тетива. Бывший маркграф обмяк, и его пришлось держать, чтобы он не упал.

Вонвальт кивнул двоим палачам.

Молния эффектно расколола небо, когда Вестенхольца подтащили к петле. Я повернулась к сэру Радомиру, но вид у него был мрачный и решительный, и я поняла, что не найду в нем союзника. Он был простым человеком, радевшим за простое правосудие, и не задумывался над хитросплетениями общего права.

Толпа снова заулюлюкала. Некоторые, по-видимому, те, кто потерял родных или друзей, надрывали глотки, выкрикивая страшные ругательства. Проявление всеобщей ярости было мощным – и кто мог их винить? Мне не хватало благородства, чтобы, глядя на то, как умирает Вестенхольц, не испытать некоторое удовлетворение. Я ненавидела его и не отрицала, что мир живых станет без него только лучше. Но всякое утешение, которое я могла получить от казни, сводилось на нет тем, как она влияла на Вонвальта. Кажется странным, что я цеплялась за такую мелочь – все же смерть есть смерть и казнь есть казнь. Отрубили бы Вестенхольцу голову или повесили – какое это имело значение?

Что ж, ответ таков – значение было огромным. Рейхскриг погубил десятки тысяч, однако философы-консеквенциалисты и юристы того времени считали ту войну оправданной, ведь насажденная ею цивилизация улучшила жизнь миллионов. Связанные общими законами, все люди, от нижайшего крестьянина до высочайшего дворянина, стали равными друг другу. Столь многие пожертвовали столь многим, столько жизней было отдано на заклание на алтаре общего права. Отказаться от этих принципов означало бы, что все было напрасно. Уберите Сенат представителей, Орден магистратов и свод законов, единых для всех, и Рейхскриг станет лишь войной ради войны, простой серией кровавых завоеваний.

Одна из любимых цитат Вонвальта гласила: «Все могут быть судимы законом, и все могут его поддерживать», и однажды я сказала то же Матасу, пытаясь сумничать. Но цитата была неполной. На самом деле она звучала так: «Все могут быть судимы законом, и все могут его поддерживать, однако те, кто поддерживает закон, не могут его судить». Вонвальт должен был применять закон так, как тот был написан, вне зависимости от собственных желаний, а не пытаться с его помощью достичь своих целей.

На шею Вестенхольца накинули петлю, и палач, которому Вонвальт поручил эту задачу, повернул ворот. Вестенхольц приподнялся в воздух дюймов на двенадцать, не больше. Он задрыгал ногами, а его тело сотрясли конвульсии. Его лицо приобрело неестественный пурпурный оттенок. Время от времени, когда его горло открывалось и сжималось от спазмов, он издавал хриплые, задыхающиеся звуки. Я оглядывала толпу, ожидая, что кто-нибудь – возможно, Клавер – внезапно бросится Вестенхольцу на помощь. Но, конечно же, там никого не было.